совершенно крепкое судно», — в этих рассказах Арсеньев так или иначе фиксировал тот взгляд на мир, каким орочи были наделены испокон веку.
Причем Арсеньев не безучастно излагал сведения, почерпнутые им в беседах со стариками орочами, он частенько изображал вживе и самую беседу, и ее участников, и их поведение. «Время шло незаметно, — заключал он XVI письмо, — часы летели за часами, а старики все рассказывали и вспоминали прошлое. По лицам их видно было, что в эти минуты они совсем ушли в свои воспоминания и как бы снова переживали свою молодость и детство. Голос их стал звучнее и вид моложавее, бодрее. Но вот кто-то зевнул, кто-то начал шевелиться в углу на нарах, стлать свою постель и укладываться на ночь. Старики очнулись, гипноз исчез — воспоминания о прежней счастливой жизни отдалились, ушли в вечность, на этот раз, может быть, навсегда».
Этнографические сведения, наблюдения над природой, психологические характеристики встреченных людей, экономические выкладки — все это сплеталось в путевых письмах в единую ткань, узор которой был случаен и прихотлив.
Покинув селение Хуту-Дата, Арсеньев плыл по Тумнину к морю и попутно с научной тщательностью описал эту реку, ее берега, приметную для этого района растительность; по дороге ему попались несколько русских бурлаков, тащивших вверх по течению тяжело груженные лодки с продовольствием для рабочих приискового рудника, — он описал этих бурлаков, подсчитав, во что обходится их труд; прибыв на берег моря в селение Дата, Арсеньев в очередном письме бегло обрисовал и это селение, успев вскользь отметить, как меланхоличны здесь женщины; затем, как бы вне всякой связи с предыдущим, он повел речь о том, что орочи любят держать около своих жилищ разных птиц и животных: в селении Дата возле одного балагана сидел на цепи медведь, возле другого был прикован орел, дальше в стороне «огромный филин таращил свои большие, желтые глаза», а молодой сокол кричал и бился на привязи. Увидев на прибрежном песке большие морские лодки-аккэна, Арсеньев описал эти лодки, их устройство, способы вождения и тут же припомнил, видно, рассказанную кем-то историю о том, как однажды семнадцать орочей едва не погибли, охотясь на таких лодках за нерпами...
Причудливая мозаика самых разнородных сведений и впечатлений складывалась под пером Арсеньева в общую картину.
При внешней бессистемности изложения, при его заметной пестроте, материал путевых писем отчетливо распадался на несколько слоев: природоведческий, историко-этнографический, собственно путевой или «лирический», как его иногда именовали. Калейдоскоп фактов, фрагментарность сюжета, композиционная аморфность — все эти литературные несовершенства не отменяли и определенного литературного единства путевых писем; по своей фактуре эти письма были вполне органичны и тяготели к той известной с античных времен словесности, о произведениях которой Сергей Залыгин писал, что они «еще не были ни беллетристикой, ни художественной литературой в современном смысле. Они были литературой вообще, которая охватывала, включала в себя социологию, историю и почти всякую науку той поры, которая бралась и вовсе неплохо исполняла задачу посвящения читателя в любую область человеческой деятельности, в любые отношения людей между собой».
Именно такую цель и преследовал Арсеньев в путевых письмах — посвящая читателя в свою область деятельности, включая в письма и «всякую науку» и «любые отношения людей между собой».
Так рождался его главный творческий принцип.
Представляя собой, по словам Азадовского, «промежуточную форму между дневниковой записью и ее последующей литературной обработкой», путевые письма оказывались первой пробой жанра, своеобразной лабораторией и демонстрировали многие из элементов, составивших впоследствии окончательную форму арсеньевских книг.
В частности, заслуживал внимания тот факт, что уже в путевых письмах Арсеньев с нескрываемым любованием набросал портреты орочей Карпушки и Саввушки, удививших его своей ловкостью, умением владеть собой в трудную минуту, своей способностью ориентироваться и предсказывать погоду. Эти люди каждый со своим правом — Карпушка бесстрашный и решительный, Саввушка молчаливый, рассудительный, но с не менее сильным характером, — оба запомнились Арсеньеву, а с Саввушкой ему вновь суждено было встретиться спустя двадцать лет.
Связь путевых писем 1908 года и книг Арсеньева, их внутреннее родство неоспоримы. Проделав кропотливую текстологическую работу, Азадовский детально определил, как материал этих писем трансформировался в «Кратком военно-географическом и военно-статистическом очерке Уссурийского края» — он был опубликован штабом военного округа в Хабаровске в 1912 году; в «историческо-этнографическом» очерке «Китайцы в Уссурийском крае», изданном в Хабаровске в 1914 году Географическим обществом; в книге о «Юбилейной» экспедиции «В горах Сихотэ-Алиня» — она не была завершена автором и вышла в свет после его смерти. Азадовский сравнил свободные в своем замысле путевые письма с этими книгами, каждая из которых решала специфические задачи, и доказал, что они не только чрезвычайно близки по материалу, а являются и результатом единого творческого процесса, начавшегося еще в тайге и словно разделенного на несколько сфер и этапов.
Рассматривая путевые письма как «самостоятельное произведение, не теряющее своего значения и интереса даже и при наличии последующих книг, по отношению к которым они — во многих случаях — явились первыми вариантами», Азадовский в комментариях к письмам констатирует: письмо I — это как бы краткий конспект первых страниц книги «В горах Сихотэ-Алиня», в газетном тексте нет ряда исторических справок, внесенных в книжную редакцию, хотя вместе с тем в газетном тексте есть любопытные детали, отсутствующие в книге, а первоначальное упоминание о ночных бабочках, например, затем развернуто в «небольшой художественно-научный очерк об эфемеридах»; письмо II — лишь в небольшой части без буквальных совпадений соответствует второй главе «В горах Сихотэ-Алиня»; письмо III — частично совпадает со второй главой «В горах Сихотэ-Алиня», но такой «сводной и обобщающей картины», какая дана в газетном тексте, здесь нет; письмо IV — отдельные его части встречаются во второй главе «В горах Сихотэ-Алиня»; письмо V — местами повторяет заключительные страницы второй главы «В горах Сихотэ-Алиня», где более подробно описано камлание.
Нет нужды перечислять все письма. Картина везде приблизительно одинаковая. Скажем, письмо XIV — близко соответствует третьей главе «В горах Сихотэ-Алиня»; письмо XV — имеются отдельные соответствия с пятой главой «В горах Сихотэ-Алиня», некоторые части этого письма вошли в «Краткий очерк...», например рассуждения о бюджете орочей и их экономической зависимости от скупщиков пушнины; описания муссонов и бризов из письма XX и таблица средних температур из письма XXII приведены в «Кратком очерке...»; а поскольку книга «Китайцы в Уссурийском крае» в свою очередь основана частично на «Кратком очерке...», в ней также рассеяны сведения из путевых писем 1908 года.
Суммируя эти данные, Азадовский показал, что описательная часть путевых
