интересно рассуждал академик А. А. Ухтомский в двадцатые годы: «Я вот часто задумываюсь над тем, — замечал он в одном из писем, — как могла возникнуть у людей эта довольно странная профессия — «писательство». Не странно ли, в самом деле, что вместо прямых и практически попятных дел человек специализировался на том, чтобы писать, писать целыми часами без определенных целей, писать вот так же, как трава растет, птица летает, а солнце светит. Пишет, чтобы писать! И видимо, для него это настоящая физиологическая потребность, ибо он прямо болен перед тем, как сесть за свое писание, а написав, проясняется и как бы выздоравливает!»
В чем же здесь дело? — задавался вопросом Ухтомский и, отвечая себе, утверждал, что «писательство возникло в человечестве «с горя», за неудовлетворенной потребностью иметь перед собой собеседника и друга! Не находя этого сокровища с собою, человек и придумал писать какому-то мысленному, далекому собеседнику и другу, неизвестному алгебраическому иксу, на авось, что там где-то вдали найдутся души, которые зарезонируют на твои запросы, мысли и выводы!»
Из такого «мысленного собеседования», из «полу-безотчетного записывания мыслей» родилась, по словам Ухтомского, наука, «из горя и неудовлетворенности от ненахождения живого собеседника возникло и писательство и наука!»
Мысли Ухтомского имеют прямое отношение к разговору об арсеньевском писательстве, о том, какова его органика.
Казалось бы, Арсеньева обязывали к писательству, к ведению дневников военные приказы, задания администрации и Географического общества, однако физиологическая потребность писать — писать, «как трава растет, птица летает, а солнце светит», — была у него, несомненно, сильнее любых приказов и с годами крепла и крепла. Недаром, как уже говорилось, он в дневниках с самого начала далеко выходил за служебные рамки; недаром он вел дневники и тогда, когда ому этого никто не приказывал; недаром, готовя отчеты для совершенно конкретных организаций, зная, что их должны прочесть известные ему люди, он в дневниках невольно обращался еще и к читателю вообще, к неведомому «собеседнику и другу» и с ним жаждал поделиться своими сокровенными переживаниями, вовсе не предназначавшимися для официальных лиц.
То самое писательство, что, по мысли Ухтомского, служит и психологическим и нравственным основанием и науки, и литературы, Арсеньев познал досконально, во всем объеме. Причем в роли пишущего, в роли автора он оказывался, не оставляя прямых практических дел. Писательство развивалось в нем на фоне энергичной разносторонней деятельности, и вместе с тем ему были знакомы и «горе и неудовлетворенность», о чем упоминал Ухтомский, и счастливые минуты одиночества, покаяния и исповеди, о чем, как помним, писал сам Арсеньев еще в путевом дневнике 1906 года.
В свое время Азадовский был справедливо обеспокоен тем, что в суждениях об Арсеньеве противопоставляли и путали понятия «ученый» и «писатель». Если же принять точку зрения Ухтомского, многие из кажущихся противоречий отпадут сами собой.
Писательство Арсеньева на ранней стадии и, в первую очередь, его дневники не есть еще ни наука, ни литература в чистом виде. Это — и почва для того и другого, и материал, и средство, и своего рода тигель для оригинального сплава.
Всю свою жизнь Арсеньев настойчиво и последовательно стремился к тому, чтобы стать профессиональным ученым-этнографом, добивался научного признания своих трудов, — в свои сроки это случилось, — и Нет Ничего зазорного и странного в том, что начинал он как дилетант, не знавший определенно, во что выльются его старания, не предполагавший, в каком особенном положении он с годами окажется.
Видеть писательство Арсеньева лишь в его способности «подавать материал в прекрасной художественной форме» — значит, неизбежно оставаться в пределах литературной технологии. Равно как судить о труде его по одним научным работам — значит, не замечать всех граней арсеньевского творчества.
Писательство Арсеньева принесло разнообразные и необычные результаты. Арсеньев не только утвердил свое имя в ученых кругах, а и нашел верный путь к тому «далекому собеседнику», читателю-другу, о котором втайне всегда помышлял.
2
Первым большим произведением Арсеньева, первой его книгой Азадовский считал цикл путевых писем из «Юбилейной» экспедиции, печатавшихся, как уже говорилось, в газете «Приамурье» в 1908 — 1912 годах.
Правда, сам Арсеньев отдельной книгой эти письма не публиковал и рассматривал их в основном как некий эскиз, как своего рода заготовку для дальнейших трудов, однако существенно не то, что путевые письма в свое время не вышли в свет в едином переплете, а то, что они были написаны, по сути дела, как оригинальное произведение, написаны в расчете на публикацию и стали достоянием читателя.
Сюжетом путевых писем, о чем уже шла речь, послужил первый этап «Юбилейной» экспедиции, достаточно сложный и драматический. Один лишь эпизод голодовки на Худу показывает, насколько психологически напряженным было это повествование. Сюжет писем полностью обусловлен маршрутом экспедиции, и путевая хроника выступает здесь тем стержнем, вокруг которого организуется остальной материал во всей его пестроте и хаотичности.
Поначалу, как помним, превратности маршрута целиком захватывали авторское внимание, и путевые письма напоминали едва ли не приключенческую историю, но после голодовки путешествие — на том отрезке, который отражен в письмах, — было сравнительно спокойным, и Арсеньев мог уже в большей мере посвятить себя естественнонаучным и другим наблюдениям.
Двадцать девять писем из сорока четырех, судя по датам публикации, были написаны непосредственно во время экспедиции, их содержание впрямую зависит от обстоятельств пути следования, и механизм их «сюжетосложения» предельно обнажен.
После голодовки Арсеньев отдыхал у орочей в селении Хуту-Дата. Это дало ему повод и возможность обстоятельно описать это селение, его обитателей, рассказать, как важны для орочей рыбная ловля, заготовление юколы, какую роль играет в их жизни охота на соболя, каковы их взаимоотношения со скупщиками пушнины, с русскими переселенцами, какие нити связывают орочей с тазами, удэ, ульчами и прочим местным населением. Быт, одежду, устройство жилищ Арсеньев воспроизводил с натуры, и эти его зарисовки, так же как свидетельства об историческом происхождении, о давнем и недавнем прошлом орочей, исходящие от них самих, обретали в письмах право этнографического документа, полученного из первых рук.
Арсеньев тонко чувствовал психологию орочей и в рассказах от их имени — о том ли, как у побережья впервые появился русский парусник: в море двигалось что-то «большое, безобразное, странное — не то рыба, не то птица, не то морское животное, чудовище»; о том ли, как был потоплен фрегат «Паллада» и орочи «никак не могли уяснить себе, зачем это одни люди хотят убить других и зачем это русские ломают, жгут и топят свое еще
