нарту, погибли от голода, продовольствие кончилось, четыре дня ели юколу, потом шестеро суток питались убитой выдрой, потом, как писал впоследствии Арсеньев, застрелили «молодую рысь: и лапы и внутренности ее — все было съедено. 31 декабря ничего уже не ели. В довершение несчастья ночевали без дров. Эту праздничную ночь провели мучительно тоскливо. На другой день, 1 января 1910 г., нашли первых людей. Это были орочи. Велика была радость! Это был настоящий праздник!»
5
Вернувшись из «Юбилейной» экспедиции, Арсеньев в апреле 1910 года сделал доклад в Географическом обществе. Об этом отчетном докладе газета «Приамурье» поместила заметку, на которую обратил внимание еще Азадовский. В заметке говорилось, что, хотя «нет пророка в своем отечестве» и на Арсеньева «смотрят пока, как на отличного офицера, как на усердного и умелого исполнителя велений начальства», его последнее путешествие дает «ему право на признание в нем не только «отличного офицера», но и истинного путешественника, которого уже пора оценить так, как в свое время оценил Пржевальский Козлова».
Время такой оценки, действительно, вскоре настало.
Когда в ноябре 1910 года Арсеньев приехал в Петербург и выступал там с сообщениями, демонстрируя свои коллекции, ими заинтересовались видные ученые и путешественники: П. П. Семенов-Тян-Шанский, А. А. Радлов, С. Ф. Ольденбург, Ю. М. Шокальский, П. К. Козлов и другие. Общероссийскую этнографическую выставку, куда Арсеньев привез коллекции, посетил Николай II, побывавший в свое время на Дальнем Востоке, и есть сведения, что Арсеньев был царю представлен.
За коллекции, пожертвованные на выставку, Арсеньев получил тогда большую серебряную медаль, а Географическое общество наградило его за экспедиционную деятельность малой серебряной медалью.
Казалось бы, мечте Арсеньева — «года два-три специализироваться в Петербурге», пополнять свой научный багаж, работать над собранным материалом для Академии наук, к чему он так стремился, — нет теперь никаких препятствий. Однако в столице он не остался, быстро почувствовав себя здесь не в своей тарелке.
Объясняя свое поведение, Арсеньев писал в связи с этим Л. Я. Штернбергу, с которым он познакомился летом 1910 года: «Интриг между учеными в Петербурге — хоть отбавляй! В этом отношении у нас в провинции лучше. Я всегда идеализировал — мне казалось, что между учеными должна быть полная солидарность и внимание к обоюдным интересам, — а увидел я другое... Нехороший осадок оставил у меня на душе Питер — карьеризм поглотил хорошие чувства человека! Этот Вавилон закрутил было и меня, да, слава богу, я вовремя очнулся и убежал к себе в Приамурье».
Тем не менее в жизни Арсеньева произошел серьезный поворот. Высочайшим повелением, «в изъятие из закона», Арсеньев был освобожден от службы в войсках и штабах и, сохраняя воинское звание и чинопроизводство, переведен в главное управление землеустройства и земледелия. Еще раньше, после возвращения из «Юбилейной» экспедиции, он был избран директором Хабаровского краеведческого музея и теперь вроде бы получал возможность полностью посвятить себя науке.
На деле все оказалось сложнее.
Осенью 1911 года Арсеньев снова отправился в тайгу и в октябре писал П. К. Козлову, с которым познакомился в Петербурге: «По воле судьбы, а вернее, по воле приамурского генерал-губернатора я вновь попал в дебри Уссурийского края, откуда и пишу Вам это письмо, пользуясь случайной оказией... Административная деятельность мне не по душе. Я с удовольствием променял бы даже губернаторский пост на скромную роль географа-исследователя, хотя бы и в самом малом масштабе. Я мирюсь с новой работой только потому, что она позволяет параллельно с ней вести и свои научные исследования, которые являются только дополнением моих прежних рабочих дневников. Гондатти (генерал-губернатор) именно хочет пристегнуть меня к администрации — а я брыкаюсь...»
Так вместо лямки военной возникла лямка другая — административная, причем взаимоотношения с генерал-губернатором Гондатти вскоре стали обостряться, дойдя до прямых конфликтов.
Всевозможных занятий и обязанностей у Арсеньева появилось теперь еще больше, чем прежде: в ближайшие годы он продолжал совершать короткие экспедиции, много энергии отдавал краеведческому музею, — но уже ничто не могло помешать ему, отвлечь его внимание от накопленных таежных дневников, от мыслей о будущих книгах, от работы литературной, которая потребовала от него полной духовной самоотдачи и немалого старания.
Глава третья. «СТРАННАЯ ПРОФЕССИЯ — ПИСАТЕЛЬСТВО»
1
В жизни Арсеньева открылась новая полоса.
Не только потому, что изменилась его служебная карьера.
Не только потому, что он тесно сблизился с научными кругами.
И не только потому, что он стал человеком известным на Дальнем Востоке и в столице.
Сдвиг в нем произошел внутренний, психологический: если раньше Арсеньев жаждал путешествий, при первой возможности устремлялся в тайгу, находя там освобождение от «условностей, которые, как тенета, мешают движениям», то теперь он остро почувствовал, что попал в новый плен: собранный в походах научный материал, путевые дневники, сам приобретенный опыт — и душевный, и житейский — все это потребовало осмысления, обработки, воплощения в слове.
Арсеньев будто взвалил на себя тяжелейший груз, не ведая, что никогда уже от него не освободится. Жизненные впечатлении, полученные до 1910 года, недаром питали почти все его дальнейшее творчество, во всяком случае эти впечатления легли в основу главных его книг.
И нужно сказать, что так же, как в свое время добивался он права путешествовать, с тем же рвением и настойчивостью Арсеньев отдался теперь работе за письменным столом. С этого момента начинается пора его сознательного писательства и творческая история сразу нескольких его произведений.
Много лет спустя Арсеньев объяснял писателю Вл. Лидину, что в литературной работе ему всегда помогало то, что он по обязанности должен был вести дневник экспедиции, и потому его писательство сложилось как бы само собой.
Это верно. Однако верно только отчасти.
Да, источником арсеньевских книг являются его дневники, в таежных походах он проделывал в условиях весьма для этого неподходящих огромную предлитературную, так сказать, подготовительную работу, но рассматривать их только как источник было бы неправильно, потому что уже сами арсеньевские дневники до всякой «отделки» представляют несомненный интерес — и человеческий и литературный.
Арсеньев занимался дневниками «по обязанности», из года в год приучая себя к систематическому литературному труду, но писание дневников было для него актом духовным, творческим, хотя, может быть, он и не сразу это осознал. Со временем привычка стала «второй натурой» и обратилась в естественную потребность: он продолжал вести дневники и тогда, когда этого требовала «обязанность», и тогда, когда его к тому никто не понуждал.
Поэтому путевые арсеньевские дневники
