через реки.
7. Необходимость зимой самому тащить нарты.
8. Опасность от снежных заносов — надо уметь ходить на лыжах.
9. Встреча с дикими зверями и бродягами.
10. Суровая пища, и иногда сухари и самодельные лепешки.
11. Черная и тяжелая работа, ожидающая всех участников экспедиции.
12. Какие бы на пути ни встретились препятствия, возвращения назад не будет: есть только один путь — к Императорской гавани и далее согласно намеченным маршрутам».
Успех путешествия во многом зависел от крепости «экспедиционного организма», и, напоминая об этом в своем докладе, ссылаясь на Пржевальского, Арсеньев просил у Географического общества права самому искать себе спутников, как он это делал и раньше. Отбирая стрелков, он обычно наводил справки у ротных командиров и «исключал жителей городов и занимавшихся торговлей», обращал внимание на то, чтобы каждый умел плавать, знал какое-нибудь ремесло, особенно ценил охотников и рыболовов.
Но кроме стрелков в экспедицию всегда просились романтически настроенные «господа», в представлении которых при слове «экспедиция» рисовались караваны, палатки, костры, хороший обед и отличная погода. Они забывали про множество лишений, каким «постоянно подвергается всякий путешественник, как только он минует селения и углубится в лесную пустыню». В решительный момент такие «господа» либо вовсе не являлись на сборный пункт, либо покидали отряд при первых же трудностях. Помня об этом, Арсеньев старался на этот раз оградить экспедицию от случайных людей, хотя это ему так до конца и не удалось.
Вместе с военной командой из двенадцати человек и штабс-капитаном Николаевым, помощником Арсеньева по хозяйственной части, в экспедицию были зачислены ботаник Десулави, путешествовавший с Арсеньевым в 1907 году, геолог С. Ф. Гусев и Дзюль, охотник, сотрудник петербургского журнала «Наша охота», где он уже в 1910 году опубликовал свои заметки об этой экспедиции.
В этих заметках о своих спутниках Дзюль отзывался так:
«Начальник экспедиции Владимир Клавдиевич Арсеньев, редкий по трудолюбию в наше время человек, великолепно знающий тайгу... добыл много ценного научного материала. С таким хорошим человеком, до страсти любящим свое дело, нашему брату охотнику приятно побеседовать, поговорить, а еще лучше побывать вместе в тайге, подальше от всяких житейских условностей. Он обладает удивительной выносливостью и способен по целым дням, по целым неделям, несмотря на погоду, без передышки, работать в тайге при самых неблагоприятных условиях.
Нума Августович Десулави — серьезный работник, превосходно знающий ботанику и не первый год работающий на пользу любимой им науки. Обладая большой научной эрудицией, Нума Августович был нашим ментором, разбирал наши несогласия во взглядах на вещи, на природу. Пожилой годами, но молодой душой, тихий, с установившимися убеждениями, спокойный, без притязаний на комфорт, Нума Августович был приятнейшим спутником и собеседником.
Третий — Степан Федорович Гусев — был совершенно противоположный двум первым субъект, попавший в такой далекий и трудный путь, вероятно, по недоразумению. Будучи невероятно близоруким, он через свои дымчатые очки не видел под ногами тропу, дерево принимал за скалу, а скалу за дерево, что неоднократно вызывало веселый смех нашего отряда. Взрослое дитя большого города, Степан Федорович был беспомощен в тайге, как малый ребенок. Самым высшим наслаждением было для него сидеть, курить и... молчать. Он способен был, если к нему никто не обращался с вопросом, молчать, должно быть, целую неделю, не интересуясь ни природой, ни предстоящим путем. Не приспособленному к походной жизни, не охотнику, ему, очевидно, было ужасно тяжело в нашем отряде, но переносил он все невзгоды стоически».
Почему Арсеньев взял с собой в тайгу такого незадачливого человека, как Гусев, трудно сказать. Во всяком случае, «наш Паганелли», как называл Гусева Дзюль, доставил спутникам немало хлопот, тем более что испытания на долю экспедиции выпали на этот раз чрезвычайные.
К великому несчастью, Дерсу Узала в этом походе уже не мог участвовать — его не было в живых.
Отправляясь в «Юбилейную» экспедицию, Арсеньев договорился с хабаровской газетой «Приамурье» о том, что с дороги он будет присылать в редакцию «путевые письма», в которых по горячим следам будет рассказывать о своем путешествии. Первое такое письмо было напечатано в июне 1908 года, и затем письма-очерки помещались в «Приамурье» с перерывами вплоть до февраля 1912 года. Собранные вместе и опубликованные Азадовским полвека спустя, эти путевые письма почти равноценны полевым дневникам Арсеньева по свежести впечатлений и одновременно представляют собой один из первых его литературных опытов, прямо адресованных читателю.
В таежных письмах 1908 года Арсеньев ведет последовательный рассказ о первом этапе своего путешествия, начиная с 24 июня, когда экспедиция отправилась на пароходе из Хабаровска вниз по Амуру и на следующий день высадилась в селе Троицком, откуда ей предстоял путь через Сихотэ-Алинь к морю.
На лодках, приготовленных гольдами, экспедиция стала подниматься по реке Анюй, и уже первые дни показали, насколько рискованным был избранный маршрут. За трое суток удалось преодолеть всего тридцать пять верст. Стремительное течение, множество рукавов и проток, заваленных буреломом, невозможность идти на веслах, а лишь отталкиваясь шестами, начавшиеся вскоре проливные дожди — все это сразу же потребовало от участников экспедиции немалого напряжения сил.
Пренебрегая ненастьем, экспедиция двигалась по Анюю. Вода ежедневно прибывала, река выходила из берегов, и орочи категорически отказывались сопровождать отряд. Просидев пять дней в фанзе Тахсале, Арсеньев решил попытать счастья и — несмотря на предостережения орочей — плыть дальше. Но быстро раскаялся в своем намерении. «Первые две версты все шло хорошо, — рассказывал он в письме, напечатанном в «Приамурье» 21 августа, — но на одном из поворотов лодку прибило течением к бурелому, а люди не могли справиться с напором воды. Вода сразу поднялась выше борта лодки и в одно мгновение затопила ее и перевернула. К счастью, вблизи была отмель... Среди разной мелочи погибло четыре ружья. Сухари, чумиза подмокли, а мука превратилась в тесто, которое мы и съели на первых же днях после крушения. Долго еще мы возились, стоя по пояс в воде... А дождь лил ручьями не переставая, вода все прибывала и прибывала, люди промокли до костей... Не выходя из воды, мы выпили по глотку спирта, сложили мокрое имущество в лодку и быстро поплыли вниз по течению обратно к фанзе Тахсале».
Подобные происшествия случались с экспедицией постоянно, и все-таки отряд неуклонно продолжал свой путь, все дальше и дальше углубляясь в «мертвую лесную пустыню».
«Я считаю, — записал Арсеньев 17 июля, — что третью часть пути мы уже прошли. До сих пор были цветочки — ягодки еще впереди, ибо окончена легчайшая часть пути, теперь только начнутся трудности
