временных правил о рациональном ведении охотничьего хозяйства. И это в Сибири, где законов на охоту нет, и это в государстве, которое до сих пор не ввело такой всем ясной, простой, прямой, разумной меры, и это в краю, где два Охотничьих общества процветают на своей личной эгоистической почве».
Пермские крестьяне миром постановили не бить молодняк, не тревожить зверя во время гона, решили устроить заказник, для чего сами определили его условные границы. Но чужие охотились в заказнике беспрепятственно. Крестьяне «произвели несколько арестов и подали жалобу на обидчиков», в ответ же от полицейской администрации последовало «прямо-таки дивное» распоряжение: «Так как заказник, устроенный крестьянами, находится не на своей земле, а на казенной, и притом он не есть утвержденный законный, то заказника там нет, о чем извещаются все окрестные жители, и бить оленей там вправе каждый прохожий сколько угодно».
Арсеньев всячески приветствовал практицизм и дальновидность пермских крестьян. В их отношении к природе чувствовалась не только хозяйская сметка, по и та естественность, какая дается лишь многолетним таежным опытом. Жизнь в тайге рождает свои нравственные устои, которых придерживаются ее коренные жители. Именно эти нравственные устои интересовали Арсеньева, и даже если пермских крестьян он несколько идеализировал, в чем его впоследствии иногда упрекали, то его собственная позиция понятна и ясна.
Не только пермские крестьяне, а прежде всего исконное местное население — гольды, орочи, тазы, — их нравы, мировоззрение, быт и образ жизни привлекли внимание Арсеньева уже в первых его путешествиях, стали предметом его методичного изучения и своего рода нравственным ориентиром. В дневниках 1906 года, где этнографические наблюдения занимают существенное место, наряду с мотивом бережного, хозяйского отношения к уссурийской тайге, столь же определенно звучит мотив гуманного отношения к дальневосточным аборигенам, к их верованиям и традициям.
Оставляя эту тему для специального разговора, отмстим пока лишь один факт, содержащийся в путевом дневнике 1906 года, факт, значение которого и в жизни Арсеньева, и в его занятиях этнографией, и, наконец, в его творчестве трудно переоценить.
Имеется в виду дневниковая запись от 3 августа, где говорится следующее: «Вечером, когда мы сидели у костра, пришли мои два охотника и доложили, что из-за перевала с Ли Фудзина пришел охотник-гольд, который был там, где наши два охотника, и сообщил, что там все благополучно. Этот гольд обещал прийти на наш бивак. Уже поздно вечером, когда было уже часов около 9 вечера, пришел этот гольд. «Здравствуйте», — сказал кто-то сзади. Я обернулся. У нашего огня стоял пожилой человек невысокого роста, приземистый, с выпуклой грудью, несколько кривоногий. Лицо его, плоское, было покрыто загаром, а складки у глаз, на лбу и щеках красноречиво говорили, что ему лет около 50-ти. Небольшие каштанового цвета редкие усы, редкая в несколько волосков борода, выдающиеся скулы у глаз изобличали в нем гольда. Он опустил ружье прикладом на землю и начал закуривать. Одет он был в какую-то жесткую брезентовую куртку, манзовские штаны и улы, в руках у него были сошки — непременная принадлежность охотника инородца. Глаза его, маленькие, с поволокой у крайних углов, казались зоркими и дышали умом, сметливостью и гордостью. Мы спросили: «Кто он?» И он с оттенком гордости ответил, что он не китаец, а гольд. Он пробыл с нами весь вечер, рассказывал много интересного из своей скитальческой охотничьей и бродяжной жизни. Ночь он провел с нами. Мы предложили ему поступить к нам на службу за жалование, одежду и стол. Гольд подумал и решил дать ответ утром. Имя его Дерсу, а фамилия Узала. На мой вопрос, как перевести на русский язык его фамилию и имя, или что это значит на языке гольдов, на это он мне ответил, что это ничего не значит, а просто имя и фамилия».
На другой день, 4 августа, Арсеньев записал в дневнике: «Утром гольд Дерсу Узала на вторично заданный вопрос: «Согласен ли он поступить проводником?» изъявил свое согласие. С этого момента он стал членом экспедиции».
И сразу же имя Дерсу замелькало в путевом дневнике.
5 августа: «После обеда, немного отдохнув, мы добрались до перевала Сихотэ-Алиня. Дерсу, по обыкновению, остановился около кумирни, встал на колени и вслух начал молиться тотчас же».
16 августа: «На самой вершине перевала — кумирня, в которой мой проводник помолился вслух своему богу, делая усердные и частые коленопреклонения».
20 августа: «Так как мой проводник закутил и по дороге напился пьян, я должен был еще засветло остановиться на бивак... Мы долго не могли найти воды. Всюду русло было сухое, каменистое. Дерсу окончательно забастовал, по я уговорил его дойти до воды... Пока варился обед, я закончил съемку... Проводник мой тотчас же уснул, но сперва минуты две сидел на толстом бревне и, подперев опущенную голову руками, пел какую-то печальную заунывную песню... Проводник проснулся, хмель его прошел, и он долго со мной разговаривал. Я задавал ему вопросы, он отвечал. Часов в десять вечера он убеждал меня дать один выстрел, чтобы отогнать диких зверей от бивака, и тогда лег спать спокойно, но я воспротивился этому».
22 августа: «... часов в 9 вечера мы улеглись спать, слушая сказки гольда Дерсу Узала».
23 августа: «На обратной дороге я едва, по недоразумению, не убил проводника гольда. Выпущенная мною пуля слегка задела кожу на его спине, причинив ничтожное поранение, небольшую опухоль от ушиба и значительные физические страдания. Перевязав ему эту рану, мы тронулись далее».
Делая эти чисто информационные записи, почти лишенные эмоциональной окраски, Арсеньев вряд ли мог предположить, во что в дальнейшем выльется эта встреча с проводником Дерсу Узала, насколько дорогим человеком окажется для него этот пожилой невзрачного вида «инородец», не мог знать, что судьба навсегда свяжет их имена.
Если судить по дневникам, путешествие 1906 года обошлось как будто без трагических происшествий и особых приключений. Походные тяготы — бессчетные переправы и восхождения, «страшное количество комаров и мошки», проливные дожди, скудный временами рацион питания, хроническая усталость, стертые ноги, недомогания, организационные неурядицы, драматические недоразумения, — все это было, так сказать, в порядке вещей.
Однако Арсеньев платил за все ценой немалого душевного напряжения, чувствуя на себе громадную ответственность и остро переживая за успех дела. «Не раз у меня сжималось сердце, — записывал он 15 сентября, — из опасения, что я не успею пройти намеченный путь, что я не то делаю, что, может быть, другой на моем бы месте сделал, сжималось сердце за людей, которые должны будут идти обратно к зал. св. Ольги,
