и лишения».
21 июля Арсеньев отпустил орочей, бросил лодки, и отряд пешком, с котомками за плечами двинулся к Сихотэ-Алинскому хребту, рассчитывая к середине августа добраться к морю.
К этому моменту участники экспедиции (Десулави покинул ее 6 июля) были уже достаточно измучены дождями и наводнениями, переходами через речные пороги и гнусом. К тому же природа становилась все угрюмее: почти не встречались звери, лесам, казалось, не было конца-краю. «Одно журчанье воды в горном ручье да шелест и свист ветра в пихтах и ельнике, однообразные и постоянные, — писал Арсеньев, — усугубляют мертвящую тишину лесной пустыни. Удивительную тоску нагоняют эти безжизненные леса. Невольно спешишь, торопишься поскорее пройти их».
О тех же чувствах рассказывал в своих заметках и Дзюль: «На реке, а также в горах, — писал он, — днем и ночью стоит невозмутимая тишина, лишь неумолчный шум реки, слышимый за несколько верст, да изредка резкий крик кедровки напоминают путнику, что он в тайге, далеко от живых людей, а не в каком-то мертвом заколдованном царстве. В таежных ландшафтах вы не ищите той красоты, какую мы привыкли наблюдать на картинах; вы не встретите чарующей прелести какой-нибудь горы, речки, нет в ней искры божьей, — вы увидите суровые горные кряжи, покрытые угрюмым хвойным лесом, раскинувшимся на беспредельное пространство. Дикая красота. Не красота милосердного бога, а красота мрачного дьявола! После долгого пребывания в лесу он накладывает на вашу психику особый отпечаток, он вас тяготит...»
Все же это были пока действительно цветочки по сравнению с тем, что ожидало экспедицию вскоре.
Согласно предварительному плану штабс-капитан Николаев, направляясь со стороны моря, должен был устроить где-то в этом районе продовольственную базу, так как основной отряд мог унести с собой немного съестных припасов, а рассчитывать на охоту не очень-то приходилось. Однако Николаев с Арсеньевым в назначенный срок не встретились.
«Следующие дни нашего путешествия таковы, — сообщал Арсеньев в очередном письме в редакцию «Приамурья», — что едва ли кто из участников его когда-нибудь забудет. Как ужасный кошмар встают страшные картины одна за другой. Лучше будет, если вместо такого «покойного» изложения последующих событий я целиком возьму записи из своего путевого дневника и передам их читателям в том виде, в каком они были сделаны мной тогда же и там же, на месте».
Дневниковые записи с 3 по 25 августа 1908 года представляют собой потрясающий по своему драматизму человеческий документ.
4 августа за день отряд прошел горами вдоль реки, названия которой они еще не знали, лишь полторы версты: «Все выбивались из сил и отдыхали через каждые 5 — 10 шагов... Масла у нас уже нет давно... — записывал Арсеньев в дневнике. — Соли тоже остается мало. Приказано расходовать ее очень бережно и каждый раз пищу недосаливать».
6 августа идти горами не было уже никакой возможности, решили долбить лодки и в них спускаться вниз по течению. «Где и как мы идем, на какую реку вышли? Вот вопросы, сильно нас интересующие, — записывал Арсеньев. — Вечером сварили остатки гороху — получился жиденький гороховый суп с грибами».
7 августа Арсеньев стал готовиться к самому худшему, не теряя при этом самообладания: «Неизвестность будущего, — писал он, трезво оценивая обстановку, — сомнения в верности пути, по которому мы идем, так как, быть может, орочи указали нам дорогу не там, где следует, а также видимый недостаток съестных припасов, которые мы могли снести на своих плечах, дают мне право сделать допуск мысли, что мы, быть может, и не доберемся до людей и жилья, раньше застигнет нас голодовка, силы быстро иссякнут и... Кто знает будущее???!! На всякий случай я решил разобрать, перенумеровать свои съемки и вообще привести в порядок и систему все свои работы, чтобы потом (мало ли что случится) кто-нибудь другой и без моей помощи мог бы в них разобраться. Я сильно сомневаюсь, чтобы мы скоро встретили людей».
В последующие дни Арсеньев стал замечать у своих спутников повышенную нервозность, сменяемую полным равнодушием. День ото дня таяли силы, мучила неизвестность, лодки пришлось окончательно бросить, последнюю горсть чумизы держали в запасе для больных вместо чая. Каждый, кажется, полностью ушел в себя, и лишь Арсеньев сохранял ясную голову и не падал духом.
Дзюль рассказывал: «Дни и числа мы давно потеряли, знал их только Владимир Клавдиевич, ведший метеорологический дневник. Записки на ум не шли, старались избегать всякого лишнего движения, самой пустяшной работы... Между собой, на словах, мы были очень любезны, а в глазах у каждого сверкал недобрый огонек и злоба. Для меня было очень тяжело переносить такое настроение, я чувствовал, что я озлоблен на всех и на все, поэтому угрюмо молчал».
Вопреки всему Арсеньев продолжал работать и не оставлял ни на день своего дневника.
14 августа он записывал: «Мы ужасно страдаем от мошкары. У людей в ушах появились сплошные раны, на лице — экзема... Все идут апатично, голодные, усталые и обессиленные. Часа в четыре дня мы попали в чрезвычайно топкое и зыбучее болото: с трудом мы перешли его, более чем по пояс в воде. Перед сумерками еще одна собака (моя любимая Альпа) идти отказалась. Боясь, что она, подобно Джеку, зря погибнет, я велел донести ее до бивака. Уже стемнело, когда мы остановились. Тотчас же Альпа была пристрелена и разделена на части. Тогда ее сварили и ею накормили других собак в целях сохранения их на будущее. Сердце, печень и легкое ели люди... Собачину приказано беречь и есть понемногу, чтобы ее хватило подольше».
Вряд ли нужно комментировать эти записи, эту искреннюю человеческую исповедь!
15 августа: «Утром поели немного собачины и двинулись дальше. Скоро мы попали в болото и в бурелом. Весь отряд разбился на части. Тучи мошкары сопровождали людей, не давали дышать, лезли в рот и попадали в горло. Все нервничали. Что, если мы не туда попали; что будет с нами, если мы съедим всех собак, а к морю еще не выйдем? В полдень опять варили немного мяса. Я начинаю бояться появления цинги или голодного тифа. Страшно страдаем от отсутствия соли. Перед вечером три человека наткнулись на медведя, ранили его, но обессиленные люди и собаки не могли догнать его, и зверь ушел за реку. Ночевали кто где попало. Сегодня на привалах (которые были очень часты) люди не садились отдыхать, а прямо, как подкошенные, падали с ног в траву и лежали, закрыв лицо руками. Вечером съели по маленькому кусочку собачьего
