мяса и легли спать. Ночью шел дождь и не давал сомкнуть глаз. Шелест падающего дождя и шум воды в реке били по нервам. Собаки хватит на 1½ — 2 суток. Придется бить вторую. Положение становится отчаянным».
19 августа: «Вид больных, их стоны просто надрывают душу. Что делать? Больные идти не могут — нести их нельзя (мы сами едва волочим ноги); бросить их в тайге — эта мысль ни у кого в голове не имеет места, это было бы предательством, убийством, подлостью. Остаться с ними — значит всех подвергнуть верной гибели! У людей замечается упадок духа, сомнения, опасения за жизнь! Я, как могу, успокаиваю и подбадриваю людей: «Ничего! Пока есть рыба и собаки, мы не умрем с голоду». Хорошо, не умрем, — но далеко ли мы уйдем? Спутник голода — тиф раньше подкосит ноги... Каждый ушел в свои мысли — все унылы: кто лежит, кто сидя склонил голову на колени и безучастно, апатично смотрит на реку. Неужели помощи не будет? Чем все это кончится? Одна надежда на бога!»
23 августа: «Все встали разбитые. Это не люди, а тени их. Все нервничают и придираются друг к другу из-за всякого пустяка. Все нервно-душевнобольные. Рыба опротивела. Я побежал на охоту и убил три белки и три ронжи. Дзюль собирал зеленые ягоды «кишмиша». Ягоды эти дали немного кислоты. Черемухи больше нет — она осыпалась. Вместо чая пьем горячую воду. Насколько позволяют силы, долбим лодку... Последняя наша надежда, единственное спасение — это лодка. Надо убить еще одну собаку. Надежда на встречных орочей тоже исчезла, очевидно они боятся нас, избегают, прячутся. Чем все это кончится?..»
Наконец, 25 августа, когда никто не спал всю ночь, «все страдали животами» и «невыносимая тоска легла на душу», на биваке услышали выстрелы — это штабс-капитан Николаев со встречным отрядом и орочами торопился на помощь.
«Велика была радость, — пишет Арсеньев. — Маленький глоток спирта подкрепил наши совершенно упавшие силы. Тотчас же сварили кофе. Чашка его с молоком и с сахаром, две-три ложки вареного рису, кусочек белого хлеба подняли на ноги и ослабевших».
Но на самого Арсеньева подоспевшая помощь произвела совершенно противоположное действие.
«Как только я увидел, что мы спасены, — пишет он, — я сразу почувствовал полнейший упадок сил. Я не мог стоять на ногах и лег на землю. Тут только я почувствовал себя измученным и обессиленным, тут только почувствовал, что устал и что дальше идти не в состоянии».
Через три дня экспедиция была на берегу моря...
Казалось бы, тяжелейшая голодовка вышибет Арсеньева из седла и поставит дальнейшее путешествие под вопрос, однако, проболев три недели, отправив домой Гусева (который чуть было не потерял рассудок), Дзюля и двух солдат, Арсеньев снова тронулся в дорогу и продолжал посылать в редакцию «Приамурья» свои письма, где его рассказ доведен до середины октября 1908 года.
Писание путевых писем даже в тяжелейших условиях входило у Арсеньева в правило. Он относился к ним со всей серьезностью, и как всякую другую, и эту работу не мог себе позволить выполнять спустя рукава.
Сознавая важность своей журналистской миссии, Арсеньев извинялся перед читателями хабаровской газеты и предупреждал, что его письма — это «только заметки, обрывки из дневника, написанные наскоро, без всякой обработки и притом только во время дневок». Писать ежедневно во время пути не было никакой возможности: «К вечеру так уходишься, что еле доберешься до палатки, и к 9 часам становишься совершенно бессильным к какой бы то ни было работе, а завтра опять надо вставать рано, часов в 5 утра, а то и того раньше. Где же тут еще заниматься литературой». В путевых письмах «я сам, — признавался Арсеньев, — вижу недостатки: нет связности, перескакиваю с одного пункта на другой, на одних вопросах останавливаюсь подробнее, на других короче. Что же сделать? Приходится выполнять то, что возможно, а не то, что желаешь сделать. По окончании экспедиции, когда вернусь в Хабаровск, я с удовольствием буду продолжать свои статьи, только более полные, более подробные, чем настоящие коротенькие заметки».
Это знаменательное признание.
Будущая литературная работа — путевые письма лишь самый ранний ее этап — начинает восприниматься Арсеньевым как дополнительная жизненная цель. Отныне он будет стремиться к ней с той же настойчивостью, с какой в свое время стремился в тайгу, в путешествия.
Во что выльется эта литературная работа, он пока смутно себе представляет, помышляя только о «более полных, более подробных» статьях, хотя важная веха поставлена и отказаться от «занятий литературой» он уже не сможет никогда.
После голодовки «Юбилейная» экспедиция продолжалась еще полтора года, хребет Сихотэ-Алинь был преодолен Арсеньевым в эту экспедицию семь раз.
Как уже сказано, путевые письма доводят рассказ о ней до октября 1908 года, в неоконченной книге «В горах Сихотэ-Алиня» описание прерывается апрелем 1909 года, о последнем же этапе экспедиции сведений имеется совсем немного.
В недавно опубликованном письме к известному гидрографу генералу М. Е. Жданко от 4 июня 1909 года Арсеньев рассказывал, что весной этого года его путь от Амура через Сихотэ-Алинь к морю был «сравнительно легким», на этот раз «внимательные орочи продвинули... продовольствие к самому перевалу» и никаких чрезвычайных происшествий с отрядом не случилось. «Теперь я иду, — писал Арсеньев в этом письме, — к Де-Кастри, а оттуда на Мариинск, потом по реке Яи, через перевал на Тумнин, с Тумнина на... Амур и в Хабаровск. Этим я закончу свою странническую жизнь в Уссурийском крае и поеду в Петербург. Думаю года два поработать над систематизацией собранного мною материала и впервые издать описание всего виденного в научно-литературном духе. Это будет мой первый опыт. В будущем, если мне не удастся попасть в новую самостоятельную экспедицию к Берингову морю, на Чукотский полуостров или к Ледовитому океану на побережье Сибири, я думаю войти в сношение с Козловым или с С. Гедином и уйти с ним в Центральную Азию. Таков мой план. Не знаю, в какую форму выльется все это».
О заключительном этапе путешествия 1908 — 1910 годов известно: к концу 1909 года Арсеньев продолжал путь всего лишь с двумя стрелками — Ильей Рожковым и Павлом Ноздриным; зима стояла снежная и суровая, семьдесят шесть дней они шли на лыжах и тащили нарты с коллекциями, не встретив ни единого человека; морозы приближались к сорока градусам, ветхая палатка расползалась по швам, обувь окончательно изорвалась, ее чинили полами полушубков; собаки, взятые по две в
