одну религию, одну культуру — не знает ни одной. 3. Не профанируй науки, не оскверняй этнографии карьеризмом: настоящим этнографом может быть только тот, кто питает энтузиазм к науке, любовь к человечеству и к человеку...» Последняя заповедь гласила: «Не навязывай насильно исследуемому народу своей культуры: подходи к нему бережно и осторожно, с любовью и вниманием, на какой бы ступени культуры он ни стоял, и он сам будет стремиться подняться до уровня высших культур».[3]
Арсеньев с готовностью подписался бы под этими словами. Будучи энтузиастом и вечным тружеником в науке, он всегда резко осуждал тех, кто, располагая университетским образованием, не находил себе в жизни должного применения и духовно сникал либо в единоборстве с житейской суетой, либо в погоне за карьерой.
«Приглядываясь к различным «Обществам», — писал он одному из адресатов в апреле 1915 года, — я убедился, что работников в них бывает всегда очень мало. Большинство членов не более как «трутни», иногда даже мешающие работать. Карьерные соображения берут очень часто верх над самыми элементарными понятиями о добропорядочности. Глядя на карьеристов и прожигателей жизни, невольно удивляешься их самомнению и в то же время ничегонеделанию. Невольно напрашивается вопрос: к чему эти люди учились?! Где те красивые студенческие идеи, слова, порицания чиновнического отношения к делу и т. д.?! Сплошь и рядом видишь людей, получивших солидное естественно-историческое образование и занимающихся... карточной игрой, выпиванием водочки, сплетнями, пересудами, танцами, флиртом и «болтологией»...»
Что же касается мыслей Штернберга о потенциальном равенстве всех рас, о бережном и осторожном отношении к пародам, занимающим в данный исторический момент более низкую ступень развития, мыслей о том, что чужому народу нельзя насильно навязывать своей культуры, — все это было не только убеждением Арсеньева-ученого, а и жизненным его правилом в общении с аборигенами. Этнография представлялась ему тоже венцом всех наук — и потому, что утверждала: человечество на земном шаре едино, и потому, что искала практических путей к достижению этого единства.
Действенный интерес к человеку, к человеку гонимому, к человеку, презираемому буржуазной цивилизацией, — вот что в итоге пробуждала и воспитывала в Арсеньеве этнография.
И не случайно высшим авторитетом служил для него здесь Миклухо-Маклай.
Биографы Арсеньева, за недостатком пространных его высказываний о Миклухо-Маклае, обычно упоминают, что Арсеньев считал Миклухо-Маклая одним из величайших этнографов всех времен и народов. Эти слова довелось неоднократно слышать от Арсеньева Азадовскому и, в частности, при их последнем свидании, когда они много говорили о Миклухо-Маклае, о его дневниках и о статье Н. М. Ядринцева «Дикарь перед судом пауки и цивилизации», посвященной этнографическим исследованиям Миклухо-Маклая.
В этой статье, оценивая огромное общественное и нравственное значение деятельности Миклухо-Маклая, Ядринцев писал: «Так называемые низшие расы и другие племена есть только часть того же великого целого — «человечества». Эта идея родства и единства со временем еще более озарит историю и философию жизни и укажет великий нравственный закон, по которому дитя-человек, дикарь и инородец, заслуживает не уничтожения, вражды и истребления, но сострадания, сочувствия, помощи и восприятия в полноправную среду человеческого братства».
Эта идея, как вспоминает Азадовский, особенно восхитила Арсеньева — и четкостью формулировки, и тем наверняка, что восходила она в своем источнике к Миклухо-Маклаю.
Когда Арсеньев в июле 1910 года писал Штернбергу о том, что хочет «к осени разделаться со штабом округа, .чтобы быть свободным», он при этом добавлял: «Я думаю, что в два года я закончу свои две книжки «По Уссурийскому краю». Первую часть я думаю исключительно написать в научно-литературном духе. Туда войдут географические описания, статистика, описание самих путешествий, маршруты и все то, что касается наших инородцев (орочей главным образом). Вторая часть чисто научная. Туда войдут и зоология, и ботаника, астрономия, метеорология и геология. Этот материал я могу уже обработать только при помощи ученых специалистов».
Судя по этому высказыванию, книга «По Уссурийскому краю» была задумана сразу же после возвращения Арсеньева из «Юбилейной» экспедиции, и в период работы над «Кратким очерком...» и «Китайцами в Уссурийском крае» замысел Арсеньева постепенно вырисовывался.
Сперва этот замысел существовал, вероятно, в общем виде, в основу будущей книги должно было лечь «описание самих путешествий», — так потом и случилось, — однако сюжетные контуры еще не были полностью определены, хотя бы потому, что запланированная первая часть выросла впоследствии в несколько самостоятельных книг.
Характерно, что с самого начала Арсеньев обособил «чисто научный» материал и хотел написать первую часть в духе исключительно «научно-литературном», предполагая сочетать путевые впечатления с исследовательскими данными. Он не собирался сочинять повесть или роман, не рассматривал будущее произведение как беллетристику; писать в духе и «научном» и «литературном», по всей видимости, значило для него — рассказывать не только о достигнутых результатах, о тех или иных фактах, а и проследить сами маршруты, следуя за путевыми дневниками.
Думал ли он сразу придерживаться хронологического принципа или, как считает Азадовский, хотел объединить в одном труде все свои маршруты, подобно тому как это было сделано им в «Кратком очерке...», — трудно сказать.
Во всяком случае, вопрос о временной последовательности рассказа оказался для Арсеньева не таким простым, и то, что в книге, помимо маршрутов,-должны были найти свое место географические описания, статистика и «все, что касается наших инородцев», — это обстоятельство тоже требовало определенных жанровых поисков, всей сложности которых Арсеньев поначалу и не предвидел.
На то, чтобы освободиться от штаба округа и отдать дань Географическому обществу, у Арсеньева ушло около трех лет.
Напечатав «Краткий очерк...» и закончив «Китайцев в Уссурийском крае», он все свое внимание обратил на книгу «По Уссурийскому краю».
Постоянно держа Штернберга в курсе своих дел, он писал ему: «В этом 1912 — 1913 г. и на будущий 1913 — 1914 г. я никуда не собираюсь. Решил отчитаться литературно от своих путешествий... Сейчас работаю над путевым дневником (физико-географическое описание пройденных маршрутов). За мной останутся только орочи-удэхе. В эту работу я вложу всю свою душу. Думаю ее закончить в зиму 1914 г.».
«Физико-географическое описание пройденных маршрутов» — сказано не совсем точно, хотя Арсеньев склонен именно так расценивать эту свою работу, как бы забывая, что сверх физико-географических описаний он собирался включить в эту книгу и «все, что касается наших инородцев». Теперь перед ним брезжит замысел специальной книги об орочах-удэхе, он готов отдать ему всю свою душу, но этому замыслу так до конца и не суждено будет осуществиться, и, как выяснится впоследствии, всю свою душу Арсеньев вложит как раз в то, что он
