— Я разбил зеркало в моем номере, — произнес Адам, держась честно и просто. — Приношу свои извинения и всеми силами желаю исправить положение. — Клерк смерил Адама любопытным взглядом, и Адам осознал свою ошибку. Ему не следовало являться сюда вот таким — насупленным, мрачным, когда весь вид его, казалось, говорил: не подходи близко. Ему надо было просто позвонить, разобраться со всем по телефону.
— Все в порядке? — спросил клерк.
— Да. Простая случайность. Моя кредитка в вашем распоряжении.
— А с дамой, что была с вами, тоже все в порядке?
Адам был потрясен. Клерк, верно, подумал, что он причинил Саре вред? Он что, казался человеком, способным на подобное? Способным оскорбить женщину? Человеком, который похож на того ублюдка, который зачал его самого?
— С ней все отлично.
— Надеюсь, что она не порезалась. Я заметил вашу повязку, когда вы вошли.
Адам осознал, что неправильно понял заботу клерка о Саре. Неужели он будет так на все реагировать всю оставшуюся жизнь? Станет параноиком с чувством вины за грех своего отца?
— Еще раз извините.
— Не стоит. — Клерк расслабился. — Почему бы вам не переехать в другой номер, пока мы не приведем в порядок этот?
— Спасибо.
Через пять минут, когда Адам вышел из вестибюля, ему явно не хватало воздуха. Он вернулся в старый номер и упаковал свои вещи вместе с теми, которые оставила ему Сара. Когда Адам вошел в новый номер, то опять запаниковал. И что ему тут делать? Тупо смотреть в экран телевизора? Мерить шагами комнату, точно он животное в клетке? Стараться побороть страх? Паранойю?
Проклятье. Стены смыкались вокруг него. Ему надо было поехать куда‑нибудь. Надо было…
Следующая мысль была подобна удару кулаком. Выпить. Ему надо выпить.
«Нет, — сказал себе Адам, направляясь к машине. — Нет. Я чист, когда трезв». Он поддерживает целостность своей личности, врачуя свой разум, уважая свой организм.
Адам вытащил из кармана ключ и провел большим пальцем по зазубренной бородке. Его приемные родители умерли, его отец оказался чудовищем, а его мать даже видеть его не может. И насколько же все это сохраняет целостность его личности?
Адам открыл дверцу, сел за руль. «А еще есть Сара, — успокаивал он себя. — Милая, милая Сара». Она была права с самого начала. Им не следовало сходиться, заниматься любовью, обманывать себя, убеждать друг друга в том, что все будет в порядке. Она была слишком хороша для него, слишком чиста. И если бы они остались вместе, он бы в конце концов только загубил ее жизнь. Словно одержимый человек, чьей душой завладевает старый знакомый демон, Адам вырулил со стоянки и поехал по шоссе.
Он купит бутылку виски и вернется в свой номер, и, когда все будет кончено, когда янтарная жидкость согреет его внутренности и его кошмар окутается туманной серой дымкой, одиннадцать лет трезвости не будут ничего значить.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Тем вечером Сара сидела на крыльце отцовского дома, наблюдая за закатом. Небо было окрашено в дымчато‑лиловые цвета, исчерчено алыми полосами и тающими лентами лазури. Оно напомнило Саре об огне, о пламени, полыхающем в небесах. И в ее сердце. Если бы только она могла помочь Адаму исправить положение вещей. Она часами пыталась связаться с ним, оставляя послания в мотеле. Служащий ответил ей, что Адам переселился в другой номер, и при этой новости Саре полегчало. По крайней мере он не будет смотреть на остатки того раз‑брггого зеркала. Может, ей следует поехать туда? Или это расстроит Адама еще больше? Он, похоже, решил не подпускать ее близко к себе, разобраться с бедой в одиночку. Сара подозревала, что он сейчас сидит один в темноте и отказывается подходить к телефону. Из дома вышел Уильям и поставил на стол рядом с Сарой тарелку.
— Это рагу из дикого риса, которое любила готовить твоя мать. — Он указал на еду. — В детстве ты предпочитала его остальным блюдам. На гамбургеры обращала мало внимания. Всегда тянулась к здоровой пище. Трудно было поверить, что ты — мой ребенок. Я‑то сам питался чем попало.
Сара придвинула к себе тарелку и, исхитрившись, изобразила благодарную улыбку. Отец добавил в рагу кабачки из огорода соседей, и к тому же сбоку на тарелке лежала нашинкованная капуста и порезанные кубиками яблоки.
— Лучше и быть не может. Ты сам‑то не хочешь?
Уильям наморщил нос.
— Ни за что. Я там сообразил себе бутерброд. Сейчас вернусь.
Он возвратился и принялся за сандвич. Вместо гарнира у него была жареная картошка и банка виноградного сока. Сара пила воду из бутылки и любовалась, каким человеком стал Уильям Клауд.
— Папа, я знаю, что ты больше не пьешь. И я горжусь тобой.
— Спасибо. — Он вытер губы. — Это была долгая и мрачная дорога, и я не собираюсь вновь возвращаться на нее.
— Мне надо было остаться. Следовало оказать тебе поддержку, как когда‑то мама.
— Нет. Ты поступила верно. Ты была молода, у тебя впереди была целая жизнь. Я не имел права причинять тебе такое горе, заставлять стыдиться меня и своего происхождения. — Он потянулся за картошкой: его движения были еще аккуратнее, чем слова. — Теперь я каждый день посещаю собрания. Иногда дважды в день, когда соблазн поднимает свою уродливую голову.
— Ты прошел длинный путь. — Сара гордилась, что он ее отец, мужчина, в которого влюбилась когда‑то ее мать. — Адам тоже когда‑то пил, — призналась Сара, чувствуя, что пора довериться отцу. — Но он не брал спиртного в рот уже одиннадцать лет.
Уильям вздрогнул, едва не расплескав сок из банки.
— Странно, что ты с ним сошлась.
— Я научилась ему доверять.
Воцарилась тишина, небо все еще полыхало огненными цветами. Запах лета пропитал воздух, и Сара глубоко вдохнула.
— Я так люблю его, папа.
— Я знаю. — Удерживая тарелку на коленях, Уильям нахмурился, глядя на еду. — Но ты уверена, что он больше не будет пить? У него сейчас трудный период в жизни.
Образ Адама, спящего на полу, вдруг снова возник в сознании Сары, и она задрожала. Разбитое стекло и кровь. Она поняла, как он себя чувствовал. Разбитым и раненым. «Но это вовсе не значит, что он вновь потянется к бутылке», — убеждала себя Сара, и страх пронзил ее грудь, точно ее ударили кинжалом. Но Адам не так прост. Он сильнее искушения.
— Я как‑то ему говорила, что спусковой крючок где‑то там и он еще может сработать, но Адам ответил, что это никогда не случится.
— И ты веришь ему?
Сара кивнула. Любить — значит верить любимому, доверять его словам, его обещаниям.
— Не все, кто когда‑то пил, снова оступаются. — А Адам заслуживал ее поддержки, ее веры в то, что он удержится от выпивки. — Одиннадцать лет — это долгий срок.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
