Я не знаю, что сказать. Я всегда ненавидел ходить на эти дурацкие танцы, но Маккей каждый год тащит меня с собой. Прошлый «Осенний бал» был полным провалом. Я пошел с Либби, которая была милой, но навязчивой, и от нее пахло маринованными огурцами. Я не собирался идти в этом году, пока идея пойти с Эллой не пробудила во мне интерес.
Звук ее смеха на озере на днях не выходил у меня из головы с тех пор, как он вырвался из нее, вся эта неприкрытая радость и необузданные чувства. Эхо того смеха не дает мне покоя, вызывая желание снова стать тем, кто заставит ее так смеяться.
По-дружески, конечно.
Потому что я уверен, что мы теперь друзья, настоящие друзья. А у меня уже чертовски давно их не было.
Провожу рукой по волосам и смотрю, как она возится с ниткой и что-то напевает себе под нос.
— Ты уверена, что не хочешь пойти? Маккей пригласил Либби. Я не пойду с ней. — Что-то заставляет меня уточнить это. — Это может быть весело.
— Может быть, — пренебрежительно отвечает она. Когда девушка поднимает голову, улыбка вернулась. Она не достигает ее глаз, но она есть. — Если бы кто-то наслаждался огромными арками из воздушных шаров, спортивным залом, пропахшим потом, и сомнительной честью делить танцпол с взмокшими подростками, кружащимися под переоцененную музыку восьмидесятых, пока сопровождающие родители следят за ними, словно агенты под прикрытием, ожидающие своего часа, то это, безусловно, может быть весело.
Так чертовски драматично.
Уголок моего рта приподнимается, и я скрещиваю руки.
— Мы сделаем это веселым.
Элла колеблется.
Она знает, что так и будет.
Тем не менее девушка морщит нос и опускает глаза.
— Я в порядке. Мне нужно сделать кучу домашней работы, чтобы наверстать упущенное после встречи со смертью. Дай мне знать, как все пройдет.
Меня охватывает разочарование.
Я бы на многое пошел, чтобы увидеть, как эта девушка танцует в красивом платье, смеется, запрокинув голову и наслаждается жизнью. Увы, в этот момент я буду звучать так, будто умоляю, поэтому с достоинством отступаю.
— Хорошо, Солнышко. Увидимся завтра.
— Увидимся. — Она не поднимает глаз.
— Солнышко? — спрашивает Маккей, повторяя прозвище, как будто это что-то нецензурное, пока идет следом за мной со двора Эллы. — Ты ей не нравишься, брат.
Я стискиваю зубы.
— Спасибо, что просветил.
— Просто говорю тебе, как я это вижу.
— С Эллой все не так, — вставляю я, переходя на ленивую пробежку. — Мы просто друзья.
— Да. Потому что ты ей не нравишься.
Ускоряю темп, надеясь, что брат найдет себе занятие поинтереснее, и я смогу спокойно побегать. Обычно я наслаждаюсь редкими моментами нашего общения, бегом и походами, плаванием или кемпингом, но в последнее время его присутствие, как тупой шип в моем боку. Не настолько острый, чтобы пустить кровь, но, тем не менее, раздражающий.
— Я просто волнуюсь за тебя, чувак, — продолжает Маккей, когда мы сворачиваем на более оживленную улицу перед тем, как направиться к тропинке. — Я не хочу видеть, как ты увязнешь в драме этой девушки.
Я ничего не отвечаю.
Элла — не дополнительный вес, она — передышка. Пускание с ней «блинчиков» на озере лечило душу не меньше, чем свежий воздух Теннесси. Ее смех был лекарством, а не помехой. Ее улыбка заставляла меня чувствовать себя так, будто лечу ввысь, точно так же, как я чувствую себя, когда бегу сквозь высокие деревья и кусты, пытаясь убежать от всего этого.
Но я не знаю, как сказать ему об этом без лишних вопросов.
А ответов на эти вопросы у меня определенно нет.
— И не забудь, — добавляет Маккей, устремляясь к началу тропинки. — Презервативы у тебя на тумбочке.
Покачав головой, я игнорирую комментарий, и остаток пробежки мы проводим в тишине, слушая только шлепки наших подошв по земле и ритмичное дыхание.
Я выбрасываю презервативы в мусорное ведро, как только возвращаюсь домой.
***
Грохот.
Я подскакиваю на кровати, сердце бешено колотится. Поднявшись с матраса, пытаюсь влезть во вчерашние джинсы, пока по маленькому дому разносятся взволнованные крики отца. Не застегивая ремень, я выбегаю из спальни и сворачиваю за угол, с голой грудью и затуманенным взором.
Отец бесцельно расхаживает кругами возле своей кровати, качая головой туда-сюда и выкрикивая что-то нечленораздельное. В этом нет ничего нового. У него часто бывают ночные кошмары, и из-за этого я плохо сплю. Маккей ложится спать с наушниками в ушах, пребывая в блаженном неведении.
Я читал о ночных кошмарах, поэтому знаю, что подходить к отцу нужно очень осторожно. Я делаю все возможное, чтобы не испугать его. Мой тон всегда мягкий и нежный, слова успокаивающие. В большинстве случаев мне удается уложить его обратно в постель без происшествий, и он засыпает, ничего не помня об этом на рассвете.
Я не чувствую запаха спиртного в его дыхании, когда делаю шаг вперед, и это уже плюс.
— Папа. Все в порядке, — говорю я тихим голосом.
Отец не любит темноту, поэтому спит с включенной настольной лампой. Мама ушла от него посреди ночи, когда небо было полуночно-синим, а луна затянута дымкой. Он проснулся один и безуспешно искал ее во тьме. Но она давно ушла и никогда не вернется.
Теперь темнота — это спусковой крючок, напоминание о том, что он потерял.
— Давай вернем тебя в постель, — говорю я ему.
— Ты трахаешь мою жену, Рик, — орет он на меня, его безумные глаза устремлены куда-то за мое плечо. — Я выпотрошу тебя своим рыболовным крюком.
У меня мурашки по коже от дурного предчувствия. Подумываю о том, чтобы оставить его в покое, но однажды он пытался выскочить в окно с кофейной кружкой, думая, что дом горит. И порезал руку в трех местах.
Он может пострадать. Может умереть.
— Папа, все в порядке. Все хорошо. Это я. Макс.
Я не ожидаю того, что происходит дальше.
Все происходит слишком быстро.
Когда я делаю еще один шаг, отец хватает настольную лампу, прыгает вперед и бьет меня глиняным основанием по голове. Прежде чем я успеваю осознать удар, он оказывается на мне, повалив меня на пол спальни и обхватив обеими руками за шею.
За левым виском вспыхивает боль.
Кровь затекает в глаз.
Мой затылок бьется о грубые деревянные доски, когда мой собственный отец пытается меня задушить.
Я застигнут врасплох.
Мой отец слаб. Я мог бы легко справиться с ним. Но мой разум затуманен, мои инстинкты разрываются между выживанием и любовью. Бессознательность дразнит меня, угрожая поглотить целиком.
В комнате темно, и я с трудом различаю его остекленевшие глаза, когда он рычит и плюется.
— Ты чудовище, — рычит отец, сильнее сжимая мое горло. — Ты разрушил мою чертову жизнь.
В коридоре загорается свет. Шаги стучат по деревянному полу.
Боковым зрением я вижу, как в дверном проеме появляется брат.
— Макс… Какого черта? — Маккей бросается вперед, падает на колени рядом с нами и тянется к отцу, дергая его за волосы. — Отвали от него!
Руки отпускают меня.
Руки, принадлежащие моему гребаному отцу.
Он плохо соображает. У него галлюцинации. Он не знает, кто я.
Я тяжело дышу, подтягивая одно колено и массируя горло. Я смутно вижу, как Маккей тащит нашего отца по полу, пока свет из коридора освещает мой личный ад. Я приподнимаюсь на локтях, чувствуя, как раскалывается голова, а висок пульсирует от боли.
Отец приходит в себя и начинает карабкаться к дальней стене, как только Маккей отпускает его.
— Что… что происходит?..
Маккей в ярости, угрожающей тенью нависает над измученным мужчиной.
— Ты чуть не убил собственного сына. Вот, что происходит.
— Нет, я… я бы никогда… — Глаза отца расширяются в тускло освещенной комнате, и он качает головой, проводя обеими руками по своему изможденному, поросшему густой щетиной лицу. — Максвелл.
Я потрясен. И с трудом перевожу дыхание, пока кровь продолжает сочиться по бокам моего лица. Сглатываю, мое горло так сильно болит, что я не могу произнести ни слова.
