съезда, новой эпохой — эпохой индустриализации. И задал вопрос: «Отразился ли этот поворот в резолюции или в речи Рыкова?» Сам же ответил: «Не отразился нисколько… В этом корень зла… Всё по-прежнему».
Далее Троцкий поведал странную, по его мнению, историю подготовки проекта резолюции. «Когда она, — рассказывал Троцкий, — была внесена первый раз в Политбюро, я сказал: я пока воздерживаюсь, надеясь, что путём поправок мы приведём её в соответствие с резолюцией XIV съезда». Он подразумевал резолюцию, принятую по отчёту ЦК, которую полагал настоящей путеводной звездой для Советского Союза: «Вести экономическое строительство под таким углом зрения, чтобы СССР из страны, ввозящей машины и оборудование, превратить в страну, производящую и машины, и оборудование, чтобы таким образом СССР в обстановке капиталистического окружения отнюдь не мог превратиться в экономический придаток капиталистического мирового хозяйства»[97], иными словами, требовавшую срочного проведения индустриализации.
«Я внёс поправки, — продолжал Троцкий. — В комиссии (ПБ, готовившей проект. — Ю.Ж.) они встретили благоприятный приём, особенно со стороны тов. Сталина, который заявил, что на девять десятых находит их приемлемыми (выделено мной. — Ю.Ж.). К сожалению, переработанная резолюция… давала мне совершенно неожиданное неудовольствие. Там не только не усвоено девяти десятых моих поправок, но нет и одной сотой, что я внёс».
Так Троцкий не только приподнял завесу, скрывавшую историю подготовки проекта, он ещё и обнаружил более чем странную перемену взглядов Сталина. Ведь вряд ли генсек кривил душой, когда одобрял поправки. Не такой он был человек. Скорее всего ему пришлось изменить позицию под чьим-то серьёзным давление. Других членов комиссии? Нет, так как в ней большинство — четверо из пяти: Троцкий, Каменев, сам Сталин и его альтер эго Молотов — составляли сторонники индустриализации, и потому один Рыков никак не смог бы настоять на своём. Надавил на Сталина кто-то со стороны, обладавший для того весьма значительным влиянием. Но кто именно?
Этот вопрос заинтересовал и Троцкого.
«Я надеюсь, — заметил он, — что тов. Сталин объяснит, почему приемлемые на девять десятых поправки не привели к соглашению на одну сотую». Добавил: «В этом виде я голосовать за резолюцию тов. Рыкова не мог. Я голосовал против вынесения этого проекта сюда».
Объяснив свою негативную позицию, Троцкий перешёл к критическому разбору проекта и речи Рыкова. Поставил под сомнение упомянутые им якобы достигнутые успехи — увеличение промышленного производства за минувший год на 64 %. «Являлись ли они, — недоумевал Троцкий, — результатом определённого плана определённой установки, или они явились суммой ломки плана под давлением рынка, двух-и трёхкратных, а в некоторых отраслях и четырёхкратных изменений годового плана в процессе его выполнения?»
На такой вопрос Троцкий поспешил ответить за Рыкова, объяснив причину ложного успеха. «Наша установка в вопросе о промышленности, — сказал он, — была преуменьшенной, минималистской или, если позволите употребить грубое слово, но в нашей партии привычное, хвостистской. Установка наша в вопросах развития промышленности была преуменьшена. Это относится и к 23–24 году, и в гораздо большей степени к 24–25 году». А если «промышленность, — продолжил Троцкий, — изъемлет из народнохозяйственных средств недостаточную часть и потому не может покрыть в возрастающей степени платёжеспособный спрос», то это и подрывает ту самую хозяйственную смычку, за которую столь горячо ратует Рыков.
Снова и снова повторял Троцкий то положение, которое считал наиважнейшим и для себя, и для партии, и для страны. «В данный период основная опасность, которая над нами тяготеет, состоит… в том, что распределение народнохозяйственных средств и накоплений идёт в значительной мере в ущерб промышленности, вследствие чего спрос всё более превышает предложение промышленных товаров и получается угроза разрыва смычки вследствие отставания промышленности от народного хозяйства».
Мало угрозы для смычки? Есть ещё одна, более страшная: «А если в военном порядке нас ударят, что тогда будет?.. Если мы… стали черепашьим шагом развивать нашу промышленность, то удар войны застиг бы нас бессильными».
Как и Рыков, обратился Троцкий и к проблеме резервов. «Суть дела в том, — повторил он расхожую мысль, — что мы до сих пор имеем самые большие резервы, то есть ёнезагруженные заводы, полученные от буржуазии, и только это позволяло нам ломать программы на ходу… Это были условия архиспецифические, непосредственно связанные с революцией. Это было и прошло, кто этого не понял, тот не понял новых задач планового начала… В дальнейшем придётся вкладывать капитал в новое строительство на три — пять лет вперёд, тут нельзя менять план на ходу изо дня в день. Тут новые большие задачи.
Мы должны вкладывать средства в новое строительство. Новые заводы будут давать продукцию через три — четыре — пять лет. Мы строим большие силовые (электро)станции. У нас обсуждается практический вопрос о Днепрострое. Это такое строительство, которое пять-шесть лет будет производиться и которое должно питать энергией заводы, которые не могут быть построены заранее и ожидать энергии семь лет, а должны с другого конца подводиться к тому же Днепрострою. Это новые сложные задачи. Нам нужно и наметить линии новых железных дорог.
Итак, новое в плановой работе определяется тем, что нам приходится приступать к конструктивным задачам большого масштаба. Заниматься не только спасением хозяйственных элементов текущего года, но и согласованием перспективы, технико-экономических задач целой эпохи».
Из всего сказанного Троцкий сделал вывод: «Если верно, что мы входим в новую эпоху — индустриализации, это значит, что мы ставим себе творческие большие конструктивные задачи, не ограничиваясь больше унаследованной техникой, а опираясь на наши достижения, сделанные на основе старой техники, ставим перед собой новые задачи, далеко большие, чем те, которые разрешались нашей буржуазией».
Рисуя грандиозные перспективы промышленного роста, не забыл Троцкий и об источниках его финансирования. Вслед за Преображенским, только в очень завуалированной форме, предложил брать средства главным образом из деревни. «Те средства, — напомнил он, — которые в конце прошлого года находились в руках государства, явились результатом не только объективных условий, но и определённой политики. Я утверждаю: крестьянину было бы выгоднее, если бы его платёжеспособный спрос был меньше. То есть если бы известное количество его ресурсов находилось бы в руках государства… Крестьянин не потерял, а выиграл бы, если бы его платёжеспособный спрос, и прежде всего спрос кулака и зажиточного, был меньше, а товаров стало бы больше, и стоили бы они дешевле.
Это — основа всего. По этой линии должна развиваться наша экономическая политика. Конечно, надо знать, до какого предела идти. Но от того предела, когда крестьянин платит колоссальные розничные накидки, а кулак перегоняет хлеб на самогон, надеясь во что бы то ни стало отойти. В резолюции Рыкова это не
