Наверняка Первое мая Лешка проведет с ребятами. Дрозд, Кирша, Ник Веселков и Стен – эти четверо почти неразлучны. Возможно, отправятся в свой любимый пивбар “Медведь” – Кирша говорил, что они постоянно туда ходят.
– В “Медведь” пойдете? Можно, я с вами? – спросила Лена.
– В пивбар? Ну ты даешь, Никоноша. Оказывается, ты любишь пиво.
– А ты?
Он пожал плечами и улыбнулся. При чем здесь любовь? Глоток пива – это вроде как глоток свободы.
Странно… Она была уверена, что эта фраза насчет пива и свободы не ее собственная, а каким-то образом похищенная из Лешкиной головы. Это ощущение долго потом не покидало Лену.
Сама она на демонстрацию пошла вместе со всеми. Каждому старшекласснику выдали по надувному шарику, но мальчишки почти все тут же прокололи булавками. Лена оберегала свой целых два квартала. Тут наконец и ее шарик лопнул с оглушительным взрывом. Она вдруг расплакалась. Из-за такой мелочи, ерунды – и в слезы. Ей было невыносимо стыдно, но она ничего не могла с собой поделать.
На перекрестке долго стояли, ожидая, когда колонна вновь тронется. На лотках продавали дорогие шоколадные конфеты – большой дефицит. Кошкина купила полкило. А у Лены не было ни копейки. Если бы Лешка был сейчас здесь, он бы непременно угостил ее конфетами. Она улыбнулась, представляя…
И тут с неба стали падать какие-то листки. Все поначалу решили, что так и запланировано и в духе тридцатых годов улицы вновь решили замусорить бумагой. Все стали ловить прокламации. И Лена – тоже схватила. На листке была одна единственная строчка, напечатанная на машинке: “Долой войну в Афганистане”.
– Ой, вы видели! Видели, что кидают! – заметался вдоль колонны Остряков, или попросту Остряк, классный шут и паникер по совместительству. – Глядите, что тут написано! – Глаза у него так и горели.
– Отдай! – крикнула Кошкина и вырвала у него листок. – Надо немедленно отдать все эти бумажки Маргарите. Вы что, не поняли? Это же провокация ЦРУ. Они сейчас за нами наблюдают и смотрят, как мы к этим листовкам отнесемся. И фотографируют наверняка.
Она кинулась поднимать листовки. Их было довольно много. Девчонки ей помогали. Мальчишки хихикали. Кирша старался каждый припечатать грязным ботинком, прежде чем Кошкина успевала его поднять. Лена спрятала свою листовку в карман.
– Шизофреник какой-то выпендрился, – ухмыльнулся Кирша. – Но его найдут.
– Войну в Афгане прекращать нельзя, – серьезно насупив брови, произнес Ник Веселков. – Мы скоро победим. Я это знаю.
После майских праздников в школе, столкнувшись со Стеном, Лена рассказала об этом случае.
– Листовка у тебя? – спросил Алексей.
– Ага.
– Выброси.
За несколько дней Лешка сильно переменился. Порой говорил невпопад. И смеялся не к месту. А чаще хмурил брови и молчал. Написал контрольную по математике на “тройку”, а на уроке литературы отказался отвечать. “Пару” ему не поставили, но литераторша несказанно удивилась. На переменках он уходил из школы, а когда возвращался, от него пахло табачным дымом. Лена остерегала: поймают – будет скандал. Но Лешке везло: когда завхоз с учителем по физ-ре выходили на облаву, Стен всегда был в школе. Прежде Лешка предпочитал чтение или походы в кино, теперь почти каждый вечер у него в доме собирались друзья. Он таскал у матери сигареты ВТ – она всегда покупала их блоками. Много болтали. Об истории, о политике, о книгах. Спорили, но как-то через силу. Кирша острил, Дроздов скучал, Ник Веселков внимательно слушал.
Когда поздно вечером гости уходили, оставались тяжесть на душе, синеватый табачный дым в комнате да пепельница, полная теплых окурков. Никогда прежде Стен не испытывал такой тоски, как в те дни, когда, сделав один-единственный шажок в сторону, он очутился на краю пропасти. Кто мог подумать, что обрыв так близок? Никто не знал, что падать так страшно. Если бы он мог, то вырастил бы себе крылья. Но Алексей по складу своей души был рационалистом и не умел летать.
Иногда ему казалось, что все происходящее – сон. Бывают такие сны: тошнотворные в своей реальности, где вечно проваливаешься в выгребные ямы, гоняешься за мерзкими тварями по помойкам, ловишь их, а они кусаются, потом тебя бьют, а ты не можешь дать сдачи. Так спишь, спишь и наконец понимаешь, что жизнь – один из таких снов.
Лена долго не понимала, зачем Стен это сделал. Своего рода самоубийство, только в особо изощренной форме. Впрочем, тогда многие предчувствовали перемены и ждали год за годом, когда же всекончится и начнется новая жизнь. Только Лешка в свои шестнадцать лет устал ждать.
Где– то сразу после Дня Победы Дрозд и Стен подрались. Они и прежде цепляли друг друга, выясняя, кто в классе лидер, и всякий раз при помощи кулаков -иных доводов Дрозд не признавал. Он был почти так же высок, как Стен, но шире в плечах и гораздо сильнее, хотя и не обладал ни яростью, ни ловкостью противника. Дроздов пару лет занимался боксом, Алексей посещал подпольную секцию карате, каждый из них порой оказывался бит, но чаще верх брал Стен, и это гораздо больше, чем интеллектуальные выкрутасы соперника, раздражало Дрозда. В этот раз опять победил Стен, и Дроздов долго ходил с синяком под глазом и распухшей губой, заявляя с гордым видом, что столкнулся с машиной, но вовремя вскочил на капот.
В тот же день Кирша, Ник Веселков и Стен затащили Острякова в туалет, раздели до трусов, и в таком виде бедняга Остряков явился на урок математики. Математичка никогда и никому не писала замечаний – она просто отправила полуголого ученика искать разбросанную по коридору одежду, потом посмотрела на Стена и осуждающе покачала головой. Лешка просидел весь урок, опустив голову и что-то чиркая в тетради, но вряд ли он решал уравнения. Кирша называл происходящее римскими игрищами. Это было интереснее, чем кидаться друг в друга стирательными резинками или прилеплять жвачки на стул соседу.
Лене Никоновой все это не нравилось. Она чувствовала: случилось что-то плохое. Но вот что – догадаться не могла.
В эти дни она с Лешкой необыкновенно сблизилась. Он был человеком удивительным. (Как это ни больно, она должна была думать и говорить о нем именно так – был,в прошедшем времени.) У него был недостаток – он порой бывал слишком серьезен, а если начинал дурачиться, то как-то через силу и часто шутил невпопад. Порой это вызывало недоумение. Но все равно Лена за несколько дней их скорого сближения влюбилась в него по уши. А он? И тогда, и сейчас она боялась этого вопроса. Теперь-то она знала, что он находился в подвешенном состоянии, со дня на день ожидая, когда это произойдет,то есть когда люди оттудаявятся за ним. Ему нужен был кто-то рядом, чтобы заглушить противную пустоту в груди. Просто был. Слышать дыхание, коснуться чьей-то руки и ощутить тепло. А может быть – все не просто!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
