Он подарил ей свою фотографию и даже надписал ее: “Дорогой Лене на память”. Тогда она никому эту фотографию не показывала. Потому что Алексей получился на фото некрасивым – так ей казалось тогда. Он вообще был нефотогеничен, но в жизни его многие называли симпатичным. Потом, спустя много лет, когда все уже потеряло всякий смысл, она отыскала фото и поставила его на сервант, приколов сбоку черную ленточку. Она была несправедлива к этой фотографии. В шестнадцать лет Стеновский был необыкновенно обаятельным. Она не могла представить, каким бы он стал теперь, в тридцать? Только ему никогда уже не будет тридцать. Подруги, глядя на фото, всегда поддакивали: “Интересный парень”. Они не верили, что он когда-то существовал. Лена придумала его, чтобы объяснить свое унизительное незамужнее положение.
В тот день Алексей после уроков пошел провожать Лену.
– Поднимемся ко мне, – предложила она, когда они остановились около ее подъезда. – Дома никого нет. Мои в гостях.
Она понимала, что совершает несусветную глупость, но не могла остановиться. Поднялись наверх. Лена усадила Алексея в гостиной – так именовалась комната родителей – и велела подождать. По ее лицу и таинственному виду Стен должен был догадаться, что сейчас случится нечто замечательное. Через несколько минут она вернулась. Вместо формы на ней было ядовито-зеленая юбка и желтая кофта с воланами.
– Ну как? – спросила она, жеманясь.
– Обалдеть, – отвечал Алексей. Теперь-то она знала, что выглядела ужасно.
– Сейчас устроим прием как в лучших домах Европы, – пообещала юная красавица, вытаскивая из бара начатую бутылку “Алазанской долины” и коробку шоколадных конфет.
Сервировка стола заняла несколько минут. Стеновский разлил по фужерам остатки замутненного осадком вина.
– За тебя, – сказал он и поднял бокал.
В ответ Лена кокетливо улыбнулась и пригубила вино.
“Кошка просто умрет от зависти, когда я расскажу ей об этом”, – подумала она.
Лена откинулась на спинку дивана, и Алексей расценил ее жест как приглашение к действию. Он обнял ее, и Лена не попыталась его оттолкнуть, лишь плотно сжала губы, когда он поцеловал ее. Потом попытался расстегнуть кофточку, но запутался в пуговицах и воланах. Тогда он просто вытащил блузку из-за пояса юбки. Рука скользнула по гладкому шелку сорочки наверх, к груди.
– Это уж слишком! – воскликнула Лена и перехватила его руку.
– Почему?
– Потому.
Она решила, что он будет настаивать, и уже приготовилась как следует поломаться, а потом уступить. Ведь не могла же она пойти на это,не поломавшись! Но, к ее удивлению, Стен послушно отстранился и даже передвинулся на другой конец дивана. Лена растерялась. Что же теперь делать? Не лезть же первой к нему? А ей так хотелось, чтобы он вновь обнял ее! Скорчив обиженную гримасу, Лена принялась заправлять блузку, и Стен отвернулся. Ну надо же! Подобной скромности она не ожидала. Может быть, он просто боится? Вот смех-то… Кто мог подумать!
Лена залезла с ногами на диван и уселась поближе к Алексею. Не вплотную, но так, чтобы он мог, будто ненароком ее коснуться.
Он долго молчал, просто неприлично долго, потом глотнул побольше воздуха, будто собирался погрузиться в воду.
– Я должен тебе кое-что сказать, а ты… – Он запнулся.
Впрочем, Ленка поняла все и так, будто он произнес вслух окончание фразы.
Сейчас он расскажет ей нечто важное, а потом она должна решить, может он остаться или нет. Лена согласно кивнула и приготовилась слушать. Она заранее для себя решила: все, что скажет Алексей, не имеет ни малейшего значения. Сегодня он останется у нее. Со всеми вытекающими из этого последствиями.
– Еще есть вино? – спросил Стеновский.
– Нет, только водка.
– Неси.
– Ты что, будешь пить водку? – изумилась она.
– Да.
Она принесла из кухни початую бутылку. Алексей налил себе в фужер, выпил залпом и закусил конфетой.
– Я пить не буду, – предупредила Ленка и запрятала бутылку подальше в шкаф, чтобы у кавалера не появилось соблазна вылакать бутылку до дна.
– Тебе и не надо.
Он засмеялся и затряс головой, дивясь тому, что так быстро хмелеет. Однако в этот раз ему не понадобилось собираться с духом, чтобы произнести:
– Знаешь, те листовки на демонстрации. Это я разбросал. Сам на машинке напечатал. Сто двадцать штук.
Она ожидала чего угодно, но только не этого. А где же признания в любви, в чувствах, где все это? О чем он болтает? При чем эти дурацкие листочки, в конце концов!
– Это же глупо! – только и смогла выдохнуть она.
– Мо-жет, мо-жет, мо-жет бы-ыть… – произнес он нараспев.
– Зачем? Ты скажи – зачем? – простонала Лена.
– Я должен был это сделать. – В словах Стена прозвучала такая убежденность, что Лена растерялась. – Нельзя больше ждать, – проговорил он тихо, глядя прямо перед собой – в пустоту.
– Почему? – спросила она зачем-то.
Он посмотрел ей в глаза. В его взгляде были боль и растерянность. Кажется, впервые Лешка не находил слов. Он схватил Лену за руку, не замечая, что причиняет боль.
– Неужели ты не понимаешь!
Он отвернулся, затряс головой, болезненная гримаса свела рот. Он знал нечто такое, о чем не в силах был рассказать. Об этом своем знании хотелось кричать, орать на весь мир. Он это чувствовал. И Лена почувствовала тоже.
– Нельзя дольше ждать, – повторил он как заклинание.
Она вдруг поняла… Не то, о чем невнятно бормотал Лешка, а чем все это грозит. Подобный случай был у отца на работе, и там все закончилось очень-очень плохо.
– Тебя надо срочно спасать! – Внутри стало противно холодеть, будто она проглотила порцию мороженого целиком. – Тебя найдут – это ясно как дважды два. Надо… Говорят, чистосердечное признание облегчает душу.
– Возможно, – усмехнулся Стен.
– Тьфу, совсем с тобой заговорилась. Хотела сказать – наказание. И не придирайся к словам – ты отлично понимаешь, о чем речь.
– Не совсем.
– Надо обязательно пойти тудаи признаться. Скажешь: не подумал, просто хотел пошутить. Так, мол, и так, простите. Из школы характеристику напишем. Маргарита всегда за тебя горой – ты же самый талантливый ученик в ее выпуске. Я, как староста, тоже подпишу. Кошка, правда, сволочь, возникать начнет. Но ничего, мы ее уломаем. Влепят тебе выговор по комсомольской линии, так мы тебя на поруки возьмем. Главное, надо все это побыстрее сделать. Пока тебя не накрыли.
– Ты это серьезно?
– Конечно.
– И ты будешь по-прежнему… – Он запнулся, у него едва не вырвалось запретное “любить”, – уважать меня? После ползания на коленях и лизания пяток?
– А что тут такого! Надо на время спрятать гордость в карман. На обществоведении или истории болтаем всякую муру – и ничего. Все равно раскаешься, не сейчас, так потом, когда уже никакого толку от этого не будет. А пока есть шанс.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
