устраивались "несчастные случаи", становился все шире. К моменту смерти Сталина советские тюрьмы были переполнены как никогда.
"Пусть господствующие классы трепещут перед коммунистической революцией", - провозгласил Маркс в 1848 году. "Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей". Однако столетие спустя пролетарии, еще не попавшие под диктатуру Сталина, имели все основания трепетать перед цепями, которыми он сковал тех, кого это несчастье уже постигло. Не случайно у "Большого брата" Оруэлла были усы, как у Сталина.
V.
Если для контроля над сталинскими пролетариями требовались цепи, то сегодня трудно представить, как такая организация могла бы найти поддержку в других странах. Однако лишения приводят к отчаянию, и когда выбор стоит между голодом и репрессиями, его не всегда легко сделать. Чтобы добиться успеха в качестве альтернативы, американская идеология должна была не просто показать, что коммунизм подавляет свободу. Она также должна была продемонстрировать, что капитализм может ее поддерживать.
В Вашингтоне никогда не существовало заранее разработанного плана, как это сделать. Вместо этого в конце Второй мировой войны ставились противоречивые цели: наказание побежденных врагов, сотрудничество с Советским Союзом, возрождение демократии и капитализма, укрепление ООН. Для того чтобы произошла перестановка и расстановка приоритетов, должно было стать ясно, что не все из них возможны. К концу 1947 г. это произошло: новой целью, которую лучше всего сформулировал Кеннан, ставший теперь главным специалистом по планированию политики Маршалла, стало сохранение военно-промышленных объектов бывших противников, прежде всего западной Германии и Японии, от попадания под власть нынешнего и будущего противника - СССР.
Это можно было бы сделать путем уничтожения оставшихся объектов, но это привело бы немцев и японцев к голоду, не допустив при этом экономического возрождения ближайших американских союзников. Можно было бы восстановить немецкий и японский авторитаризм, а затем сотрудничать с ними, но это поставило бы под угрозу цели, ради которых велась война. Поэтому американцы предложили третий вариант. Они должны были возродить экономику Германии и Японии, обеспечив тем самым будущее капитализма в этих и соседних регионах. Но при этом они должны были превратить немцев и японцев в демократов.
Это была амбициозная, даже дерзкая стратегия, настолько, что если бы кто-то объявил о ней публично, наряду с доктриной Трумэна и планом Маршалла, то она показалась бы дико неправдоподобной. Ведь хотя в Германии и Японии до установления диктатуры в 1930-е годы действительно существовали парламентские системы, культура демократии в этих странах так и не укоренилась, что и стало одной из причин их легкой гибели. Однако сами диктаторские режимы были дискредитированы поражением в войне. Это дало американцам возможность действовать с чистого листа и, благодаря своей военной оккупации, получить свободу действий. Они отреагировали так же, как и Сталин: опираясь за рубежом на то, что сработало внутри страны. Но поскольку внутренние институты США вряд ли могли быть более отличными от советских, то и цели американцев при проведении оккупации вряд ли могли быть менее схожими.
Функция государства, по их мнению, заключается в том, чтобы способствовать свободе. Для этого необходимо регулировать экономику, но ни в коем случае, как это было в Советском Союзе, не командовать ею во всех отношениях. Людям по-прежнему можно доверять владеть собственностью, рынкам - распределять ресурсы, а результатам - отстаивать интересы каждого. Лидеры будут руководить только по согласию, законы, беспристрастно исполняемые, обеспечат справедливость, а свободная пресса - прозрачность и, следовательно, подотчетность. В основе государственного управления лежала бы надежда, а не страх. Ни одно из этих условий не существовало ни в СССР, ни в его сателлитах, ни на оккупированных территориях, которыми он управлял.
Однако все это мало что значило бы без результатов. Именно здесь и возник план Маршалла. Идея заключалась в том, чтобы запустить экономику Европы и одновременно Японии путем значительного вливания американской помощи, но при этом с самого начала привлечь получателей к определению того, как она будет использоваться. Единственным условием было то, чтобы они работали вместе: чтобы старые антагонизмы исчезли перед лицом новых опасностей. Цель состояла в том, чтобы демократическими средствами восстановить уверенность в себе, процветание и социальный мир: показать, что, хотя теперь существует два идеологических мира, внутри капиталистического мира не должно быть разделения на богатых и бедных, которое в свое время породило марксизм. Не нужны и войны между капиталистами, на необходимости которых настаивал Ленин.
Только у США хватило экономических ресурсов, а возможно, и наивности, чтобы решить эту задачу. Советский Союз был не в состоянии конкурировать с ними, поэтому Сталин ответил репрессиями в тех частях Европы, которые он мог контролировать. Однако у американцев было еще одно преимущество перед русскими, не связанное с их материальными возможностями: это их прагматическая ставка на спонтанность. Каковы бы ни были ее корни - в рыночной экономике, демократической политике или просто в национальной культуре, - они никогда не принимали идею о том, что мудрость или даже здравый смысл можно найти только наверху. Они были нетерпимы к иерархии, спокойно относились к гибкости и с глубоким недоверием относились к идее, что теория должна определять практику, а не наоборот.
Поэтому Трумэна и его советников не слишком обеспокоило, когда американские военные власти в Германии и Японии переписали свои собственные директивы по оккупации этих стран, чтобы учесть реалии, с которыми они столкнулись. Недостатки "универсальной" модели не нужно было объяснять. Вашингтонские чиновники, будучи убежденными капиталистами, также не возражали против сотрудничества с европейскими социалистами для сдерживания европейских коммунистов. Результаты были важнее идеологической последовательности. А когда несколько получателей помощи по плану Маршалла указали на то, что уверенность в себе вряд ли может быть достигнута без военной защиты, американцы согласились предоставить и ее в виде Организации Североатлантического договора - первого военного союза мирного времени, заключенного Соединенными Штатами после прекращения в 1800 году союза с Францией, обеспечившего независимость Америки.
Советский Союз при Сталине, напротив, подавлял спонтанность, где бы она ни проявлялась, чтобы она не бросала вызов основам его правления. Но это означало согласие с утверждением о том, что Сталин сам является источником мудрости и здравого смысла, о чем его сторонники часто заявляли в последние годы его жизни. Верил он в это или нет, но "величайший гений человечества" на самом деле был одиноким, заблуждающимся и боязливым стариком, пристрастившимся к неинформативным рассуждениям о генетике, экономике, философии и лингвистике, к долгим пьяным ужинам с перепуганными подчиненными и, как ни странно, к американским фильмам. "Мне конец", - признался он в минуту откровенности незадолго до смерти. "Я даже себе не доверяю".
Вот к чему
