– Зачем? Я и пальцем не шевельнул, чтобы отбить жену у друга. Ничего ей не обещал, да ей и не надо было. Она воспринимает секс как хобби или вид спорта. Это не женщина, а сексуальный автомат! Я посчитал, что чем быстрей Алекс узнает, что представляет собой его Лидуся, тем лучше. Когда мы с ним разбирались на предмет моих отношений с его женой, я ему сказал: «Алекс! Я у нее не первый и не последний! Твоя жена – настоящая секс-машина». Он не поверил, но именно так и оказалось. Следующим, с кем Шаманаев застал Лидку, был его собственный двоюродный брат, потом – сосед по лестничной клетке. А потом вообще пошло без всякого разбора.
– И все равно ты, Горыныч, мерзавец! Видишь, как ты выражаешься, шлюху и не можешь не попользоваться. Это же все равно что красть, что плохо лежит! Должны же быть какие-то ограничения у человека! Моральные принципы, наконец! Неужели ты не встречал в жизни ни одной женщины, которую не посмел бы…
– Слухи о моей казановости и донжуанистости, Надя, сильно преувеличены, клянусь тебе!
– Ну, конечно! А не преуменьшены, случаем? Только в нашей фирме ты спал со всеми женщинами! – поморщилась я, потому что входила в их число.
– Только с двумя, – невозмутимо ответил он.
– То есть?
– То и есть, что с двумя. С тобой и с Дашкой. А с Дашкой – аж три года назад, когда она клялась, что ее брак с Дроздецким чисто формальный, ради питерской прописки, а тебя в агентстве Шаманаева и в помине еще не было.
– А с Анжелой?
– Не было у меня ничего с Анжелой!
– Врешь! Она сама говорила, что было.
– Ну… была парочка поцелуйчиков. Девочке очень хотелось – почему не подарить ей их.
– А то, что девочка может влюбиться не на жизнь, а насмерть, об этом ты не задумывался?
– Надя! Ну… как тебе объяснить… Я же видел, что Анжелке просто хочется любви. Все равно с кем, красивой, романтической, как в сказке. А в сказке долго не живут, жизнь все расставляет на свои места. И наша Анжелка, как только представился подходящий момент, выпорхнула из романтических бредней и прилепилась к Пашке. Все в порядке с девочкой, ты не волнуйся. А мои нежные поцелуи она всю жизнь будет помнить, как самые лучшие подарки к празднику.
– Дед Мороз ты у нас, значит! Санта-Клаус! Оле Лукойе! – рассвирепела я. – Шаманаева, значит, шлюха, и ей в подарок голый неподсахаренный секс, Анжелка – романтическая девица, так ей нежные поцелуи. А мы? Мы с Дашкой под каким грифом у тебя проходили? Ты нам с ней одни и те же слова говорил?
Горыныч молчал. Профиль его был сух и строг.
– Молчишь, гад! – выплюнула я и тоже замолчала, отвернувшись к окну.
Мы молчали до самой деревни под чудным названием Капельки. И только я вышла из машины, меня сразу отпустила тоска, которая сжимала внутренности всю дорогу. Во-первых, меня, как подушкой, накрыла тишина. Я потрясла головой и только тогда услышала свист какой-то птицы и легкий шелест листьев над головой. Машина стояла на высоком берегу. Внизу несла свои воды прозрачная Мста. Честное слово, мне даже с высоты было видно, какая чистая в реке вода! У берега сквозь нее хорошо были видны камни и, клянусь, даже подводные травинки.
Другой берег, казалось, был еще выше нашего. Он весь зарос смешанным лесом. Из кружева разноцветных осенних листьев гордо поднимались острые вершины пушистых елей. Я вдохнула душистый воздух полной грудью и повернулась к Горынычу.
– Как здесь красиво! – воскликнула я и даже неприлично подпрыгнула.
– Я знал, что тебе понравится, – ответил он и как-то невесело улыбнулся.
– Предлагаю все выходные не произносить больше ни слова ни про «Шамаил», ни про секс, ни про «пода-а-арки Де-е-еда Моро-о-оза»! – весело пропела я, с удивлением и восторгом оглядывая все вокруг.
– Согласен, тем более что…
Я никогда не узнала, что еще хотел сказать Горыныч после своего «тем более», потому что к нам уже бежал его дед. Он оказался маленьким сухоньким старичком, который, упав в объятия Горыныча, радостно залопотал:
– Ну, наконец-то! Совсем забыл старика! А ведь обещал приехать еще на той неделе! Я ждал, ждал, рыбы наловил… А теперь уж что? Мы эту рыбу на пару с Тумашкой съели.
Старик наконец выпростался из объятий внука и подошел ко мне, держа наперевес руку с ладонью, сложенной лодочкой.
– А это, значит, она… – тихо и как-то радостно сказал он.
– Надя, – подсказал Горыныч.
– Надя, значит! Надежда! Хорошее имя! А я – Иван Игнатьич! – продолжал лепетать дед, пребывая все в той же радости. И он сунул мне свою сухую прохладную ладонь. – Будем знакомы!
– Будем! – согласилась я, потому что Иван Игнатьич мне сразу понравился. – А Тумашка – это кто?
– Тумашка – это вообще-то Туман. Пес мой. У него окрас необычный, серо-голубоватый, вот я и назвал его Туманом.
– А порода какая? – продолжала расспрашивать я, когда мы уже двигались к дому.
– Да какая там порода! Дворняга приблудная!
Сила лая приблудной дворняги достигла сумасшедших децибелов, когда мы подошли к калитке. Стоило деду приоткрыть ее, прямо на Егора бросилась, чуть не повалив, огромная серая псина. Туман облизал ему все лицо и подбежал ко мне, деликатно помахивая хвостом и спрашивая всей своей улыбающейся мордой, нельзя ли и со мной проделать то же самое.
– Свои, Тумашка, свои, – сказал дед, и пес, умильно повизгивая, бросился на меня. Увернуться от собачьего языка было невозможно. И вскоре вся моя французская косметика было слизана, а то, что не слизано, безобразно размазано по лицу.
– Пойдем, я покажу тебе, где умыться, – хохоча, предложил Горыныч, и мы по дорожке, выложенной деревянными кругляшками, прошли в сад к рукомойнику, прибитому к толстой развесистой липе.
Я вымыла лицо и глотнула воды, которая показалась мне необычайно вкусной.
– Она из Мсты? – спросила я Егора.
– Нет. У деда в глубине сада колодец. Хотя, конечно, питает его все равно Мста.
Потом мы ужинали нехитрой дедовой едой, состоящей из картошки со сметаной, хлеба и сала. Все, что Егор привез деду, тот попросил сегодня не доставать.
– Завтра и устроим праздник вашего приезда, а сегодня уж не побрезгуйте моей едой. Простая, а вкусная. Была бы жива Галя, она бы сейчас весь стол заставила своими грибочками, огурчиками и прочим, а я… Да что там! – и он провел рукой по лицу, будто стирая воспоминания.
– Все тоскуешь, дед? – спросил Егор. – Уж пять лет прошло.
– Эх, молодежь… Что вы понимаете в любви-то? Не было дня, чтобы я не вспоминал свою Галю. Давайте-ка выпьем за помин ее души, – и он достал из шкафчика бутылку с желтоватым напитком.
– Ты не бойся, Надя, – сказал Иван Игнатьич, заметив мой настороженный взгляд. – Это водка, хорошая. Егор привозил. Кажется, «Русский стандарт». А желтая, потому что я ее на облепихе настаивал. Потом процедил. Вишь, цвет какой получился – прямо медовый.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
