Утром я проснулась, как мне показалось, от свежего запаха зеленых яблок. Раскрыв глаза, я первым делом увидела стоящую перед кроватью на табуретке глубокую миску, полную некрупного белого налива. Я тут же схватила одно яблоко и с хрустом откусила чуть ли не половину. На белый пододеяльник посыпались маленькие черные семечки.
– Ага! Захрустела! – услышала я из-за занавески голос Егора. – Так и знал, что не удержишься! Войти-то можно?
– Войди! – согласилась я.
Горыныч вошел в одних шортах, с влажными волосами и с полотенцем на плече.
– Разрешения спрашиваешь… – усмехнулась я. – К чему такие церемонии?
– Ну, мало ли… Ты же вчера заявила, что больше никогда и ничего, я и соблюдаю наше соглашение.
– Молодец! – Я села на постели. – Ну, и какие же у нас планы на сегодня?
– Никаких! Сплошной отдых и безделье. К вечеру дед собирался баню истопить. Ты когда-нибудь мылась в деревенской бане?
– Не-а, – покачала я головой. – Я дитя асфальтовых джунглей. У меня обе бабушки живут в Питере. И Михайлушкин был коренным петербуржцем. Мы если с ним и отдыхали, то только цивильно: в домах отдыха с душем и санузлом прямо в номере.
– К черту Михайлушкина! К черту санузел! – захохотал Воронцов, вытащил меня из постели и, прямо в футболке и трусах, на руках понес в сад.
– С ума сошел! – верещала я. – Холодно же! Хорошо если градусов пять!
– А ты быстрей умывайся и пошли завтракать. Дед там такую запеканку завернул – умереть не встать!
– Так не в трусах ведь!
– Ты и в трусах необыкновенно хороша! – продолжал хохотать Горыныч, но я видела, что и он сам весь покрылся мурашками от холода.
Пришлось нам обоим одеваться как полагается.
Запеканка из творога с картошкой была необычной, но действительно потрясающей: пышной, с румяно-золотистой корочкой. У меня такая никогда не получалась, и Михайлушкин всегда… Впрочем, при чем тут опять Михайлушкин?! К черту его, как и санузел в домах отдыха!
Дедов чай, как и вчерашняя водка, был настоян на листьях и травах. У него был вкус лета: клубники, смородины, малины и еще чего-то, незнакомого мне, городской жительнице.
– Что-то такое есть в вашем чае… горьковатое, знакомое, но никак не соображу – что, – сказала деду я. – Наверное, в городе эта трава не растет.
– Еще как растет! Это не трава, цветок. В чае – лепестки календулы… ноготков по-простому. Они и цвет придают, и горьковатость, и особую пряность. Нравится?
– Я даже не знаю, как сказать, Иван Игнатьич, – не стала обманывать я. – Для меня все это непривычно. Пью, будто колдовское зелье!
– Может, оно и впрямь колдовское, – печально улыбнулся в усы дед. – Галя меня как напоила чаем с календулой, так я и прилепился к ней на всю жизнь.
Я поблагодарила старика за чудесный завтрак и решила предложить свои услуги:
– Ну, а уж обед просто обязана приготовить я, а то вы меня тут избалуете!
– Нет уж! – отмахнулся Иван Игнатьевич. – Такие редкие гости припожаловали, а я их еще буду заставлять работать. Да и… запланировано у меня уже кое-что, и даже заготовлено. Вы гуляйте, отдыхайте, а к… – дед посмотрел на часы, – часикам к трем, значит, возвращайтесь. Обедать будем.
И мы с Горынычем отправились гулять по высоким лесистым берегам Мсты. Осенний воздух был таким густым и ароматным, что у меня слегка кружилась голова. Кроссовки утопали в кружевном мху, я ступала по живой пружинистой массе, и мне казалось, будто безжалостно топчу неизвестную мне лилипутскую жизнь: рушу замки, мосты, башни и чьи-то крошечные жилища. Ощущение было таким сильным и навязчивым, что я очень обрадовалась, когда мы наконец спустились к воде и ковер под ногами закончился. Было довольно тепло, и я даже походила босиком по прогретому солнцем мелководью. В мои ноги бились маленькие серенькие рыбки, которые в конце концов и выгнали меня на берег. У них тоже плавно текла в воде своя собственная жизнь, в которой не было места моим глупым голым ногам.
Через некоторое время мы неожиданно вышли к полуразрушенным строениям пионерского лагеря. Кирпичные корпуса сохранились почти целиком, только в окнах не было стекол, а разбитые двери болтались на одной из петель или, сорванные, валялись рядом, затянутые по периметру травой и увядшим клевером. Сплошным бурьяном заросло и огромное футбольное поле, а сквозь расположенные амфитеатром скамейки уже просунули свои ветви какие-то кусты.
Корпуса стояли рядами вдоль асфальтовой дорожки, которую до сих пор стерегли статуи пионеров. Они остались на посту, несмотря на то что время и непогода ошелушили с них белую известковую краску, а злые люди поотбивали руки, ноги, а некоторым и головы. Жутко было смотреть на безголового барабанщика, руки которого так и не успели выбить дробь на хорошо сохранившемся барабане, чтобы хоть кого-нибудь позвать на помощь. В конце асфальтовой дороги корчил проржавевшую арматуру городок аттракционов.
– Какое богатство пропадает! – ужаснулась я.
– Да, я тоже всегда с душевной болью оглядываю эти руины, – согласился Горыныч.
– Ну, не такие уж и руины! Римский Колизей, позволь тебе напомнить, гораздо в худшем состоянии. Лагерь вполне можно отстроить и отреставрировать. Это же не на голом месте корпуса возводить! Коммуникации все подведены. Наверняка тут и газ, и горячая вода были. Вон, видишь, надпись «Душевые»? Дальше, гляди, – «Прачечная», там вон «Столовая», а рядом «Медпункт».
– И что ты предлагаешь? – усмехнулся Горыныч. – Все это хозяйство кому-то принадлежит, у кого-то на балансе числится.
– Не знаю, – сразу как-то сникла я. – Но, может, есть смысл выкупить, отстроить и возить на Мсту бледную питерскую детвору… Здесь же действительно очень красиво, настоящий рай. Природа почти нетронута. Ты сам говорил – Швейцария… А воздух такой, что, наверное, может даже какие-нибудь заболевания лечить!
– Чтобы восстановить лагерь, нужны огромные деньги, Надя. Кроме реставрации, которая сама по себе влетит в копеечку, надо где-то искать профессиональных педагогов, врачей, которые станут тут работать, и, между прочим, платить им зарплату. А чтобы лагерь окупился, надо найти еще и родителей, которые согласятся покупать сюда путевки. То есть здорово потратиться еще и на рекламную кампанию! В общем, все не так просто и, главное, весьма недешево.
Я забралась на спину облезшего слона без хобота на детской площадке, огляделась вокруг и закричала:
– Люди-и-и-и! Найдите деньги-и-и! Отстройте лаге-е-ерь! Очень вас прошу-у-у-у! Не для иностранных туристов, а для наших дете-е-ей!!! Не будьте сволочами!!!
В ответ мне только деревья шелестели своими желто-красными осенними листьями. Горыныч подошел ко мне и осторожно за талию снял со слона, поставил на землю. Мы опять оказались в опасной близости друг от друга. Я как раз хотела напомнить Егору, что он обещал ничем не омрачать наш отдых, но он уже начал говорить:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
