Читаем без скачивания Жребий No 241 - Михаил Кураев

Вот видишь, дорогая Кароля, какие тревожные вести относительно нашего положения приходится то и дело выслушивать. Ну зачем же тебе, милая, ехать сюда? Затем только, чтобы еще больше расстроить и без того уже расстроенные нервы? Нет, Кароля, не стоит этого делать.

Если же тебе так невыносимо тяжело дома, отчего бы тебе не поехать напр. в Петербург к Эльзе, поразвлечься там? Я думаю, ты бы стала лучше себя чувствовать.

Когда будешь в Москве - передай мой привет сердечный Марии Дмитриевне. Почему ты так мало о ней написала? Как она себя чувствует? Какими мыслями с тобой поделилась?

На днях я опять крупно поговорил с нашим командиром, и мы снова сцепились. Он опять оказался не прав, но ни за что не хотел сознаться в своей неправоте, хотя я ему это очень ясно доказал ссылкой на статьи закона. Ты не думай, дорогая, что я намеренно ищу ссор с командиром этого нет. Но я ужасно возмущаюсь и волнуюсь всем тем, что мне приходится видеть и переживать. Ах, какие это ужасные люди! Я все расскажу тебе, моя дорогая Кароля, когда наконец вырвусь отсюда к тебе.

Недавно сделал себе опять прививку оспы, так как у нас в полку заболел казак натуральной оспой. Интересно, что заболел казак, у которого прежде была привита оспа в этом году весной, когда всем в полку делались прививки, ему тоже была привита и принялась - и однако заболел и в тяжелой форме.

Ну пока до свидания! Крепко, крепко тебя целую, дорогая, и желаю здоровья и всего лучшего! Жму твою руку!

Весь твой Н. Кураев. Повсюду росло недовольство войной, мобилизация

дополнительных войск шла с трудом, кружившие повсюду толки и слухи то здесь, то там перерастали в беспорядки. Напряжение нарастало день ото дня. А тут еще эскадра Рожественского обстреляла в Северном море ночью английские рыбацкие суда, приняв их за японские миноносцы. Скандал поднялся ужасный. Английской родне наших царя и царицы, щедро финансировавших японцев в их войне против нас, скандал был очень на руку. В обществе заговорили о возможности военного столкновения с Англией, что было бы для России уж совсем некстати! И все это как раз в разгар охотничьей поры. 21 октября, один из самых напряженных дней, государь провел на охоте. Гонцы скакали к нему с телеграммами, рыскали по пороше, сновали по болотам и возвращались ни с чем. Два дела разом государь делать не любил.

Дневник императора. 21-е октября. Четверг. Проснулся в 7 час. ясным

морозным утром и со снегом. В 8 час. отправился на облаву под Петергофом. Взяли загоны от жел. дор. к Марьино, где утопали в болоте. Завтракали у д. Ольгино в палатке и оттуда дошли загонами за дорогу из Бабигона в Настолово. Погода сделалась серая и задул свежий ветер. В 6 1/2 вернулся в Царское. Всего убито: 511. Мною: 6 фазанов, 5 тетеревей, сова, 3 русака и 35 беляков - итого: 50.

Усиленно занимался. Обедали и вечер провели вдвоем. Стрелял царь

значительно лучше, чем его эскадра. Трудно поверить, что наши моряки в ночной стрельбе в открытом море могли нанести кому-либо урон, разве что по чистой случайности. Если через семь месяцев похода и тренировок, хотя и очень редких, наша эскадра в первый день Цусимского побоища не смогла потопить ни одного японского корабля, паля из всех орудий, и только на второй день остатки эскадры в разрозненных стычках сумели-таки угробить несколько небольших кораблей, то о какой стрельбе могла идти речь в четырех днях пути от Ревеля!..

К слову сказать, японская эскадра, свободная после падения Порт-Артура от морских беспокойств, в течение полугода, поджидая эскадру Рожественского, в порядке тренировки расстреляла по пять боекомплектов на каждое орудие, после чего поменяли стволы на новые.

Шумный инцидент, обошедшийся казне в 67 тысяч фунтов стерлингов штрафа, был преподнесен народу как подвиг.

Дневник императора. 23-го октября. Суббота. Утром успел погулять.

Погода была ясная. Имел три доклада. После завтрака принял Кладо (Н. Л. Кладо - морской офицер, военный историк, проф. Морской академии, писавший о русском военно-морском флоте под псевдонимом "Прибой".), который вернулся из Виго, прямо от Рожественского; он был на "Суворове" в знаменитую ночь атаки неизвестными миноносцами в Немецком море. Обедали и провели (вечер) Милица, Николаша и Петюша.

Уже в январе 1905 года в Москве вышла книга "Великие подвиги эскадры вице-адмирала Рожественского". Книга небольшая, восемь страниц, на одной портрет вице-адмирала в полной форме в рост, на двух других стихотворение, на остальных описание подвига, к сожалению, только одного. На последних двух страницах напечатана телеграмма, полученная Главным морским штабом от своего недавнего начальника, сочинившего поход 2-й Тихоокеанской эскадры, а теперь его и возглавившего. К сведению всего света, Рожественский сообщал о том, что любая попытка приблизиться к нашей эскадре неизвестных или враждебных кораблей будет сурово пресекаться.

Поскольку книга, хранящаяся в библиотеке Академии Наук, имела свои листы неразрезанными по истечении девяноста лет со дня выхода в свет, можно предположить, что стихи, посвященные важному случаю, широкой публике неизвестны.

От берегов родного Петрограда, Где для Руси взошла побед заря, В

далекий путь могучая Армада Снаряжена велением Царя. Ее послал Рос

сии вождь Державный На страх врагам за тридевять морей, Чтоб поло

жить конец борьбе неравной И поддержать своих богатырей. Святая

Русь в тревоге и волненье Не сводит глаз с родимых кораблей - Ко

варный враг сулит им истребленье Из-за угла чужих морей. Но жив

Господь, и за грехи карая, Не до конца Он отступил от нас, Не уда

лась врагам засада злая, И от беды Творец Отчизну спас. И в час,

когда великое сраженье До самых недр взволнует океан, Да ниспошлет

Всевышний одоленье Над тьмой врагов Армаде Россиян. Конец октября

император провел в пути, объезжая войска, представлявшиеся "блестяще, несмотря на отчаянную погоду - холод, дождь и ветер". Впечатление от войск сильное, в "Дневнике" следует перечисление всех представленных на смотр и выставленных в караул частей, поименованы все дивизии, полки, бригады, батальоны, артиллерийские батареи и дивизионы, и все пестрит пометками: "Великолепный смотр", "Войска нашел в блестящем виде, лошади хорошие", "Отлично представились" и т.п.

В жизни деда события, глубоко затрагивавшие его душу, происходили не столь шумно, не столь эффектно и многолюдно.

Ушла в монастырь Мария Дмитриевна Горчакова, духовная наставница Кароли Васильевны, человек, оказавший на нее огромное влияние, душевно ей близкий...

Зная о независимом нраве деда, о готовности даже на войне отстаивать закон и справедливость, нет оснований ставить под сомнение его смелость или предполагать душевную слабость, а стало быть, вовсе не от слабости он хочет сознавать, что рядом живут люди, чья жизнь может быть примером чистоты и самоотверженности. И люди эти считаны не с икон, не из книг, они живут... жили рядом.

В домашнем альбоме есть фотография Марии Дмитриевны в монашеском облачении, стало быть, она на ней уже и не Мария, но есть и другая: Мария Дмитриевна в светской одежде, стройная, рослая, красивая молодая женщина, ее строгое одухотворенное лицо исполнено сосредоточенного внимания. На карточке рукой деда записано: "Получено в Куанчендзы. 8.01.1905". (Получено в субботу, назавтра - воскресенье, 9 января, в Санкт-Петербурге десятки тысяч граждан с хоругвями и песнопениями двинутся к царю выпрашивать справедливость как милость.) На обратной стороне бабушкиной рукой: "Моему хорошему Коле на память. 15 ноября 1904". И здесь же адрес монастыря, куда мог бы дед написать: "Радогницкий ж. монастырь, Люблинской губ., Замостского у."

Дед не просил этой карточки, но за присланное благодарен. А пока на

дворе все еще октябрь. Ст. Борзя. Октябрь 24. 1904. Дорогая, милая

Кароля! Сегодня получил твое письмо. Глубоко благодарен тебе, что

написала мне подробно о Марии Дмитриевне. Мне ее очень, очень жаль бедную! Весьма удивлен ее решением поступить в Монастырь. Во всяком случае страшно бы хотелось с ней побеседовать об этом ее решении. Зачем Вы все, ее хорошие подруги, отпускаете ее от себя? Такие люди, как она, нужны нам, нужны тем, кто живет в мире: они нас поддерживают и укрепляют в трудную минуту. Мне страшно жаль и обидно за тех, кто лишается Марии Дмитриевны... Ну, дорогая моя, как-то ты чувствуешь себя? Примирилась ли с моим ответом, неудовлетворившим тебя? Простишь ли мне это и поймешь ли меня? Ведь и отрицательный ответ, моя милая, я давал не только умом. В этом отрицательном ответе говорит столько же и мое сердце, сколько и ум. Мне самому больно и жаль так отвечать тебе, но я не могу иначе ни думать, ни чувствовать. Тебе хороший совет дал священник и Мария Дмитриевна - примириться с моим ответом. Но, если бы они знали, чему ты подвергаешь себя, собираясь сюда, если бы они знали, что за жизнь предстоит тебе здесь, я думаю, оба они, не задумываясь, отклонили бы твое намерение. Если будешь писать Марии Дмитриевне - то напиши ей мое большое сердечное спасибо, мое горячее, искреннее пожелание ей всего, всего лучшего и главное, мира душевного и спокойствия духовного.