— Это точно она…
— Как она сюда попала?
— Откуда у нее оружие…
— Срочно в больницу…
— «Скорая» ждет за углом, вызовите…
— Она приходит в себя! Назовите свое имя! — Это уже относилось непосредственно ко мне.
— Лена Шахова.
— Как вы сюда попали?
— Я убила Мирзоева.
Люди из боевика загалдели, и кто-то недоверчиво засмеялся.
Глава 23
В больнице, куда я приехала на «Скорой», меня помыли, обработали раны и сделали рентген. Под страшным кровоподтеком на правом боку обнаружился перелом ребра. Покойник оставил о себе долгую, но недобрую память. Сейчас, среди людей, все произошедшее казалось сном, кошмаром, мороком. Это не со мной было, мне рассказали чужие приключения. Потом я получила укол чего-то успокаивающего и заснула.
Через много часов, открыв глаза и не понимая, где я и что это со мной, увидела у постели Мира. Я потянулась к нему, но было больно шевелиться. Он увидел, что я проснулась, и поцеловал меня в губы. От его близости, нежности, от самого факта его существования и присутствия я словно вышла из хрустальной башни, спустилась на землю. Вспомнила все, испугалась прошлого, перестала верить в будущее, потому что прошлое тоже когда-то было будущим и я в него верила. А главное, увидела родное лицо человека, ради которого могла бы умереть, но не умерла, а убила. В этом сумбуре чувств было еще одно, которое я не могла назвать, оно было такое черное и ранящее, что я заплакала.
— Не надо, все хорошо, все позади, — уговаривал меня Мир. Только все не было хорошо. Я продолжала плакать.
Так я потеряла свой инстинкт противостояния. С тех пор слезы текли из моих глаз постоянно. Не знаю, откуда они брались, но я теперь не плакала, только когда спала. Меня кормили таблетками, кололи успокоительными, водили к психотерапевту, Мир не отходил от меня ни на шаг. Ничего не помогало. Стоило засмотреться в окно или на экран телевизора, как изображение начинало расплываться, и соленая капля снова стекала по щеке. Стоило услышать доброе слово, увидеть, как люди проявляют простые эмоции — дружелюбие, симпатию, сочувствие ко мне или к кому-то постороннему, как перехватывало горло и я плакала, плакала, плакала…
Ночами я стояла у окна и смотрела на деревья, росшие вокруг больницы в небольшом скверике. Моя палата была на втором этаже, а каштаны за окном росли выше пятого. Глядя вверх, в глубь кроны, на голые черные ветви, я мечтала проснуться в Париже, в своей спальне и не помнить ничего.
Через пару дней начались допросы. Мир ходил со мной, без него я говорить отказалась. Он просто сидел и слушал. А я пыталась говорить, но слезы мешали мне сосредоточиться.
Следователь был совсем молодой парень. Его звали Павел Петрович, и он не мог поверить, что эта сопливая квашня застрелила преступника с двадцатилетним стажем и его охранника в придачу. Со мной в доме потому и оставались только два человека из банды, что сюрпризов не ожидалось.
Павел Петрович, почесывая затылок, снова и снова заставлял меня рассказывать, как Мирзоев ударил меня в первый раз, как во второй, почему я решилась бежать и где находилась в момент выстрела. Но, главное, как пистолет попал мне в руки. Мне предъявляли пресловутую кружку и просили повторить траекторию движения кружки к виску Черенка.
Я понимала, что Павлу Петровичу надо закрыть дело. Терпеливо повторяла рассказ, ездила на место действия, садилась на проклятую кровать, вставала, замахивалась и целилась. Потом снова начинала рыдать. Мир просил закончить на этот раз и увозил меня. После всех упражнений я уставала до полусмерти, падала на больничную койку и засыпала.
Через месяц Мир сказал, что ему надо уехать. Я должна была остаться, потому что шло следствие и не был закончен курс лечения. Этот чертов курс закончить было невозможно никак. Больная все больше походила на привидение: тощая, синевато-бледная и все время выла.
Я безропотно отпустила мужа, думая, что рядом со мной даже он может стать душевнобольным, и это при полном отсутствии у него души.
Однажды ко мне в палату (Мир заплатил за отдельную) вошел молодой следователь, Павел Петрович.
— Здравствуйте, Елена Борисовна! Вот пришел вас порадовать. Сегодня сдаю дело. Больше вас не побеспокою.
Я молчала. Честно говоря, быть полусумасшедшей довольно удобно: можно не придавать значения условностям. Паша мне надоел ужасно. О прекращении дела можно было бы проинформировать меня и по телефону — с мобильником я не расставалась даже в туалете.
— Вообще же дело необычное. Ваш муж — молодец, ничего не скрывал. Да и вы тоже. Извините еще раз за то, что измучили вас допросами. Очень уж непонятно было, как это вы Черенка замочили.
— Теперь понятно? — разлепила я губы.
— Ну да. — Он наморщил нос, усеянный рыжими веснушками. — Для отписки понятно.
— Что же вам еще? — Он все ходил вокруг да около, раздражая меня.
— Елена Борисовна, у нас на Шаболовке такие дела проходят, что просто диву даешься, до чего люди ради денег доходят. Похищают, вымогают, шантажируют. И редко кто может вот так, как вы… Я для себя понять хочу, что же в вас такое, чего у других нет?
Я подумала, что, может, он и вправду хочет знать? Рассказать? Не стоит? Что же, пусть слушает:
— Это ИП, — ответила я, понимая, что придется объяснять подробнее.
— Простите, не понял…
— ИП — инстинкт противостояния. У меня очень развит.
— И как он проявляется? — спросил он недоверчиво.
— Вы читали дело моего первого мужа? Оно связано с этим делом напрямую.
— Конечно, читал. Он убил свою сестру.
Господи, как сложно! Ведь не просто «убил сестру», а «почему-то убил сестру, до сих пор не ясно». Но разговор не о том!
— Там где-то записано, что после того как он застрелил Альбину, он приставил пистолет мне ко лбу. Надо было просить, чтобы он не убивал меня, а я послала его. Вот это и есть ИП.
— То есть, когда назло делаешь? — Вид у него был заинтересованный.
Мне захотелось объяснить благодарному слушателю:
— Часто получается назло. Но это не главное. Надо сохранить себя не как биологическую единицу, а как личность. Свое достоинство сберечь.
— А! Лучше умереть стоя, чем жить на коленях, да? — Он вроде понял.
— Примерно так. Хотя иногда живешь на коленях и радуешься.
Впрочем, об этом он меня не спрашивал, а я и это могла бы хорошо объяснить.
— Знаете, а вы ведь мне сразу вроде не понравились, — простодушно признался Паша, — не верил я вам. А сейчас верю: так бывает, рвешься до последнего, и уже когда совсем плохо — прорываешься! Так и вы — не хотели Черенку подчиняться ни в какую и — получилось! Повезло вам, когда вы его кружкой-то двинули: кружка эта раскололась и острый осколок попал в самый висок. Вы уже в труп стреляли. И со вторым повезло — ранили в грудь, тяжело. Вы стрелять-то где учились?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
