— Пока не тужься, — гремела акушерка. — Я скажу когда. Ничего-ничего, родишь как миленькая, у меня все рожают.
Опять накатили минуты чудовищной боли. Потом отпустило. Потом снова боль…
— Головка вставилась! — докладывала акушерка. — Ну теперь давай! Давай, давай, как на горшке… Тужься, тужься… Так… хорошо… потужься… все нормально. Процесс пошел.
Но процесс пошел не совсем так, как надо бы. Головка пошла было личиком.
— Вкати ей промедольчику, — велела акушерка медсестре.
— Не надо, — запротестовала Вера. — Я потерплю.
— Мне отсюда виднее, чего тебе надо, а чего не надо, — нахмурилась гренадерша. — Тебе надо расслабиться.
У Веры были тонкие, глубоко спрятанные вены, медсестра билась-билась, но так и не смогла ввести иглу.
— Дай я, — отрывисто рыкнула акушерка и боксерскими ручищами в один миг нашла вену.
После укола глаза у Веры закатились, она потеряла сознание. Акушерка и медсестра с трудом привели ее в чувство.
— Ты что же, не пьешь, не куришь? — укоризненно взгремела великанша. — Предупреждать надо! Ну ничего, не бойся.
И, налегая всей своей громадной силищей, повернула головку затылком.
— Идет прямо как паровой каток, — добродушно объяснила она Вере, пока сестра утирала ей марлевым тампоном взмокшее от напряжения лицо. — Вот на это и нужна я — силу эту одолеть. Ну, теперь ждем схватку — и тужься… тужься…
Вера совсем уже выбилась из сил, но тело само, помимо ее воли, знало, что нужно делать.
— Пошло, пошло, — подбадривала ее женщина-богатырь. — Ну давай, не подведи меня. Главное, не разорвись. Давай-давай, последняя потуга, сейчас ребеночек выйдет.
Этот последний рывок был похож на тектонический сдвиг. Что-то рвалось внутри, Вере показалось, что она слышит хруст костей. Потом, как сквозь вату, до нее донесся странный мяукающий звук, а вслед за ним акушерка громоподобно возгласила:
— Парень!
«Какой парень? — не поняла Вера. — Откуда взялся парень?» Она даже попыталась оглядеться по сторонам, но никого не увидела.
— Ты куда смотришь? Парень у тебя, парень! Boт он, черепаший хвостик! — И акушерка на громадной ладони поднесла ей ребенка причинным местом прямо к глазам. — Видишь? Чуть мелковат, но ничего, отрастет. А черный-то какой! Фу, цыган паскудный! Да ты не бойся, — добавила она с улыбкой, увидев, что Вера смотрит на нее в немом испуге. — Это я так, от сглазу. Волос у него черный, вот я и говорю: цыган!
А Вера никак не могла прийти в себя, словно паровой каток прошел прямо по ней. Все ее чувства были оторваны от нее, отделены. Как в детстве, она наблюдала за собой со стороны. Ей пришлось сказать себе, что она больше не чувствует боли, но это было не подлинное ощущение, а так — абстрактная мысль у нее в голове. Воспоминание о пережитой боли оказалось ярче реальности. Неужели у нее родился ребенок? Вот он — красненький, сморщенный… Вырывается из рук у акушерки, выгибается дугой, сучит ножками… И мяукает… Плач становится громче, громче… А может, это к ней возвращается слух? Онемевшими, как после заморозки, губами Вера попросила:
— А можно мне его взять?
И протянула руки. И руки, и голос ее не слушались.
— Сейчас, — ответила акушерка. — Сейчас мы его оботрем, взвесим, глаза закапаем, бирочку прицепим, и давай милуйся с ним. Два девятьсот, — объявила она, когда малыша взвесили. — Маловато, но в пределах нормы. Ничего, неплохо. Говорю же, нагонит. Он еще свое возьмет. Красавец будет — смерть девкам. Ты мне верь, у меня глаз наметан.
— Я верю, — чужими губами улыбнулась ей Вера.
Тельце ребенка оказалось даже не теплым, а прямо-таки горячим. Его нежный жар прорвал наконец пелену отрешенности, и Вера вернулась в настоящее, в «здесь и сейчас». Заглядывая в маленькое личико с еще слепыми глазками, прижимаясь щекой к мягко пульсирующей макушке, она почувствовала себя матерью.
— Там, в приемном покое, женщина ждет… Поливанова. Передайте ей, пожалуйста, что… что у нас все в порядке. Она нас ждет, — попросила Вера.
— Бу зде, — шутливо пробасила в ответ великанша. — Спокойно, данные уже ушли. А что ж тебя одна мамка ждет? Папашу-то красавца такого где потеряла?
Вера промолчала.
ГЛАВА 7
Сына она назвала Андреем. Родился он 26 апреля 1993 года. Это был нехороший день, день чернобыльской катастрофы. И еще, по странному стечению обстоятельств, в этот самый день, правда, за два года до Чернобыля, погиб Верин отец, Василий Петрович Нелюбин. Но Вера решила не придавать значения дурным знамениям. Для нее этот день стал днем рождения ее малыша, вот и все.
И все-таки страх вернулся к ней. Этот страх мучил ее с самого начала, но до родов она старалась о нем не думать, а теперь он встал перед ней во весь рост. Вера не могла больше обманывать себя. Антонина Ильинична ждала рождения ее ребенка. И что теперь будет? Вдруг она начнет воспитывать его по-своему и вообще присвоит себе?
В один из первых дней после ее приезда Антонина Ильинична рассказала Вере о своем погибшем сыне Сереже. Ему было четыре годика, и они всей семьей пошли на море. В тот день были волны, никто не купался, но Сережа захотел попрыгать в полосе прибоя. Там резвилось множество детей, и родители его отпустили. Высокая волна накрыла его с головой. Он захлебнулся, дыхательные пути забились песком и илом. Родители тут же подбежали к нему, но откачать не смогли. Врачи потом сказали, что он умер мгновенно: его маленькое сердце остановилось от испуга.
— Море я с тех пор видеть не могу, — призналась Антонина Ильинична Вере. — Хорошо, что мы уехали.
Через несколько лет после гибели сына муж Антонины Ильиничны предложил ей завести другого ребенка, но она отказалась. Ей казалось, что это будет предательством памяти Сережи. Они спорили, даже ссорились… Она не соглашалась, не подпускала его к себе, он с горя даже завел кого-то на стороне, но жену не бросил. Прошло еще несколько лет, и Антонина Ильинична страшно пожалела о своем упрямстве, но было уже поздно: она больше не могла иметь детей.
— А усыновить? — спросила Вера, выслушав рассказ. — Вы не думали об усыновлении?
— Думали, — горестно вздохнула Антонина Ильинична. — Мне даже казалось, что это лучше, чем рожать. Это была бы не подмена Сережи, а совсем другой ребенок. Но усыновление — такая волокита… И потом… Я знала одну семью, тоже из военных. У них шестнадцатилетний сын погиб, застрелился из самодельного пистолета. Нет, он не покончил с собой, это был несчастный случай, но тут уж разницы нет: он умер. Они погоревали и решили усыновить ребенка. В детдоме их обманули. Они взяли девочку, а она оказалась неполноценной, с тяжелым поражением ЦНС. Центральной нервной системы, — пояснила Антонина Ильинична в ответ на вопросительный взгляд Веры. — Не то что говорить, даже ходить не могла. В детдоме об этом знали, но от приемных родителей скрыли, сплавили им неизлечимо больного ребенка. Они оказались к этому не готовы. Помучились-помучились, да и решили отдать девочку обратно. Я их не осуждаю. А главное, они были людьми уже немолодыми. Что стало бы с этой девочкой после их смерти? Так они еще в судах намаялась, пока доказывали, что их обманули. Нет, мы решили не связываться с усыновлением.
