На следующее утро Летелье пришел к нему для доклада. Говорил об усилении беспорядков на юге королевства.
Вдруг вздохнул:
— Напрасно господин де Грасьен так упорствовал: его супруга была бы теперь здесь в безопасности.
Людовик промолчал. Посмотрел подозрительно. Он не знал прежде ничего о симпатии этого старого вояки к молодой красавице-графине.
И, наконец, ближе к полудню перед ним предстал Кольбер, уже много месяцев ведущий обширную и непростую переписку с Бернини. Кольбер вновь намекнул ему, королю, на необходимость решить вопрос с приглашением зодчего во Францию. И Людовик, написав Бернини письмо и приложив к письму вексель на 30 000 ливров на дорожные расходы, не мог не вспомнить тот вечер, когда, решив развлечься, он пригласил графиню де Грасьен в кабинет, где были разложены бесконечные проекты перестройки Лувра.
Была почти ночь. Лувр отходил ко сну.
Он отправил мальчика-пажа к графине с приказом незамедлительно явиться — от скуки и из мальчишеского озорства. Людовик прекрасно понимал, что графиня, скорее всего, уже легла. И ему было любопытно, как скоро случится это самое "незамедлительно".
Кроме этого, Людовик готов был признать, общение с молодой женщиной вообще приносило ему удовольствие. И почему, спрашивается, он должен был себе в нем отказывать?
Теперь у Людовика было такое настроение, что окружающие его женщины, по большей части, были ему неинтересны. Одни мечтали, чтобы он, король, обратил на них внимание. И в стремлении завоевать его оказывались необычайно назойливы. Другие боялись его, впадали в состояние прострации, стоило Людовику обратиться к ним с каким-либо вопросом. Они мялись, мямлили что-то, глядели в пол. Другим словом, раздражали его не меньше первых. Третьих, безликих и бесцветных, он просто не замечал.
Клементина же выделялась из всего этого сообщества женщин тем, что не боялась, не желала его особенного внимания и была при этом исключительно заметна.
Она пришла довольно быстро. Замерла на мгновение в дверном проеме, шагнула в кабинет, не обернулась, когда за ней тихо затворились двери. Опустилась, склонилась в реверансе. Когда он подал ей руку, легко поднялась, взглянула ему в глаза.
Одетая в легкий, воздушный пеньюар, пеной выглядывающий то тут, то там, из-под длинного халата с кистями, она выглядела необычайно соблазнительно.
Людовик оглядел ее, обошел вокруг, встал за спиной.
Она не шевельнулась.
— Ваше величество желали меня видеть? — спросила спустя минуту-другую.
Он повернул ее лицом к себе.
— Да, — сказал. — Вы понимаете что-нибудь в эскизах и чертежах?
Казалось, она не была удивлена ни в малейшей степени.
— Нет, сир.
— Ну, так все равно. Смотрите.
Он подвел ее поближе к выставленной на всеобщее обозрение уменьшенной модели Лувра.
— Это Лево, — сказал.
Потом пригласил к столу, на котором были разложены чертежи — многочисленные варианты перестройки Лувра. На днях над ними до хрипоты спорили собранные Кольбером лучшие архитекторы Парижа. Кольбер предложил каждому из них сделать чертежи фасада, обещая исполнить тот, который более всего придется по вкусу его величеству. Архитекторы вдохновились. И теперь результаты неудержимой работы их воображения покрывали всю поверхность длинного стола.
— А вот это… Смотрите! Этот вариант предложил Мансар… Этот — Уден… Маро и Коттар. Это Лемерсье. Лебрен. Дюбуа. Смотрите! Что из этого нравится вам более всего?
Король быстро передвигал по столу эскизы. Клал перед ней. Убирал. Клал следующий. Начал горячиться, вспоминая бесполезные, так утомившие его споры.
Клементина удержала руку короля, готового, кажется, смахнуть со стола все чертежи разом.
— Ваше величество спросили моего мнения. Мне хотелось бы успеть его составить.
Она серьезно разглядывала эскизы, морщила лоб, кусала губы.
Склонилась над столом. Смотрела. Долго.
Людовик наблюдал за ней с любопытством. Вот она нахмурилась, наклонила голову, стараясь вникнуть в рисунок, изогнула в удивлении бровь. Он уже готов был прервать ее размышления, когда она заговорила:
— Вы, ваше величество, сказали — Уден? Правильно ли понимаю я, что господин Уден предлагает снести Сен-Жермен-л'Оксерруа? И все близлежащие кварталы?
Он был изумлен. Не то, чтобы он полагал ее неспособной разглядеть в представленных эскизах знакомые очертания, но, учитывая количество одновременно поданной информации…
— У вас хваткий ум, графиня, — сказал.
— Надеюсь, ваше величество не считает это слишком крупным недостатком? — улыбнулась.
Снова вернулась к эскизам.
Спустя минуту произнесла:
— Лево, ваше величество. Я выбрала бы проект Лево. Но, если мне будет позволено…
Он подошел очень близко. Так близко, что, когда она снова заговорила, он почувствовал движение потревоженного словами воздуха.
— Лувр, несомненно, великолепен, — сказала она, — и он достоин вашего величества, но мне… мне более по сердцу сады Версаля. Там, сир, есть все, чтобы представить всему миру несравненное величие вашего царствования.
Не в силах больше удерживаться, он схватил ее за плечи, обнял, притянул к себе.
Она, ему казалось, не сопротивлялась. Только произнесла в самые его губы:
— Я замужем, ваше величество. За преданнейшим из ваших слуг.
И он опять, в который раз, повел себя как дитя.
Спросил:
— А если бы вы не были замужем?
— А если бы вы, ваше величество, не были величайшим из королей? — спросила в ответ.
Он замер на мгновение.
— Если бы я не был величайшим из королей? — переспросил.
Приник к ее рту, поцеловал одновременно нежно и властно. Потом отодвинул ее от себя, спросил сухо:
— Я ответил на ваш вопрос, сударыня?
— Да, сир! — она смотрела ему в глаза и улыбалась — тепло и бесхитростно. — И я вечно буду жалеть об этих "если бы".
Это воспоминание — единственная яркая точка в бесконечной череде то скучных, то яростных обсуждений и споров.
Людовику вообще неинтересен Лувр. Лувр тяготит его. Он не чувствует себя здесь дома.
Людовик устал от разговоров о необходимости коренной перестройки всего комплекса зданий, устал от угрюмого упрямства Кольбера, с настойчивостью дятла пытающегося ему внушить, что "ничто лучше не выражает величие духа королей, чем то, что ими построено".
Кольбер твердит бесконечно: "Все потомки мерят величие это по великолепным замкам, воздвигнутым в их царствование".
Людовик согласен с этим. Но он не хочет, не желает заниматься Лувром. Гораздо больше его увлекает мысль выстроить великолепную королевскую резиденцию в Версале. Чудесную резиденцию. Восхитительную.
