им грозит голодная смерть.
Проблема при любых обстоятельствах крайне сложная, а в этом случае особенно, так как Гертруда была племенной свиноматкой и Уилл Холлин, решив улучшить породу своих свиней, заплатил за нее большие деньги.
– Сколько их уже? – спросил я.
– Четверо. И на каждого она набрасывалась! – Его голос прерывался от волнения.
Тут я снова вспомнил про «усмирин» и снова благословил мистера Барджа.
– У меня есть новейшее средство, мистер Холлин. – Я улыбнулся в трубку. – Прислали как раз сегодня. Буду у вас немедленно.
Я рысцой влетел в аптеку, вскрыл ящик с флаконами и прочел приложенное описание: «Десять кубических сантиметров внутримышечно, и свиноматка подпустит поросят менее чем через двадцать минут».
До фермы Холлинов было недалеко, и, мчась сквозь вечерний мрак, я думал о неисповедимых путях судьбы. «Усмирин» прибыл утром – и сразу же два случая, настоятельно требующих его применения. Нет, что ни говорите, а мистер Бардж приехал неслучайно – какие еще нужны доказательства предопределенности, управляющей нашим существованием? При этой мысли у меня даже мурашки поползли по коже.
Мне не терпелось поскорее сделать инъекцию, и я сразу залез в закут. Гертруде не понравилось, что ей в бедро вогнали иглу, и она повернулась ко мне с грозным хрюканьем, однако я успел ввести ей все десять кубиков, прежде чем ретировался.
– Значит, нам только двадцать минут подождать – и все? – Уилл Холлин оперся о загородку и тревожно посмотрел на свинью. Ему было за пятьдесят, он еле сводил концы с концами, и я знал, как много значат для него эти поросята.
Я собирался сказать что-нибудь оптимистичное, но тут на свет появился еще один розовый барахтающийся поросенок. Фермер нагнулся и осторожно подтолкнул малыша к соскам лежащей на боку свиньи, но при первом прикосновении его пятачка Гертруда взвилась, яростно ворча и обнажая желтые зубы.
Уилл быстро схватил поросенка и опустил его в картонный ящик, в котором копошились его старшие братья и сестры.
– Ну вот видите, мистер Хэрриот.
– Да-да. А сколько их там уже у вас?
– С этим шесть. И все отличные, как на подбор.
Я заглянул в ящик. Да, у всех породистые вытянутые туловища.
– Действительно. А судя по ее виду, она еще и до половины не дошла.
Он кивнул, и мы приготовились ждать.
Двадцать минут тянулись как вечность, но вот я взял пару поросят, влез с ними в закут и уже собрался приложить их к соскам, когда один из них пискнул. Гертруда ринулась на меня с яростным ревом, разинув пасть, и я перелетел через перегородку с резвостью, какой в себе и не предполагал.
– Вроде бы сон ее не совсем разобрал? – заметил мистер Холлин.
– Э… да… совершенно верно. Пожалуй, надо еще подождать.
Мы дали ей еще десять минут, а потом все повторилось снова. Я ввел ей дополнительные десять кубиков «усмирина», а час спустя – новые десять. К девяти часам Гертруда произвела на свет пятнадцать чудесных поросят и шесть раз изгоняла меня из закута вместе со своими отпрысками. Она стала, пожалуй, даже еще более подвижной и свирепой, чем до первой инъекции.
– Вон послед вышел, – мрачно сказал мистер Холлин. – Значит, она закончила. – Он печально посмотрел на картонный ящик. – А мне теперь надо вскормить пятнадцать поросят без материнского молока. Того и гляди все передохнут.
– Нет уж, не передохнут, – произнес голос у нас за спиной.
Я оглянулся. В дверях, улыбаясь своей обычной лукавой улыбкой, стоял дед Холлин. Он вошел в закут и ткнул Гертруду палкой в бок. Она с рыком вперила в него злобный взгляд, и его улыбка поползла к ушам.
– Ну, я тебя живо приструню, старуха.
– Приструните? – Я неловко переступил с ноги на ногу. – Каким образом?
– Так ее же надо поуспокоить чуток, и все дела.
Я перевел дух.
– Конечно, мистер Холлин! Этого я и добивался.
– Так-то оно так, да взялись вы за это не с того конца, молодой человек.
Я пристально поглядел на него. Всезнайка, щедрый на советы в чужой беде, – кому из ветеринаров не приходилось терпеть его присутствие? Но дед Холлин не вызвал у меня обычного раздражения. Мне он нравился. Хороший человек, патриарх прекрасной семьи (Уилл был старшим из четырех его сыновей), и уже несколько его внуков завели собственное хозяйство в наших же краях.
Да и какое у меня было право задирать перед ним нос после моей жалкой неудачи?
– Я ввел ей новейшее лекарство, – буркнул я.
Он мотнул головой.
– Ее лекарствами не проймешь. Ей пиво требуется.
– А?
– Пиво, молодой человек. Глоток-другой доброго эля. – Он повернулся к Уиллу. – Чистое ведерко у тебя найдется, сынок?
– В молочной стоит. Только что ошпаренное.
– Вот и ладно. Я схожу в трактир. Долго не задержусь.
Старик повернулся на каблуках и скрылся в темноте. Ему было под восемьдесят, но сзади он выглядел как молодой парень: прямая спина, широкие плечи, легкая походка.
Нам с Уиллом разговаривать не хотелось. Его терзала тревога, а меня стыд, и оба мы почувствовали облегчение, когда в хлев вошел дед Холлин с эмалированным ведром, до краев полным пенящейся коричневой жидкостью.
– Хо-хо! Видели бы вы, как у них в «Фургоне с лошадьми» глаза на лоб полезли! Небось никогда еще такого не было, чтобы кто зараз два галлона[3] требовал!
Я даже рот раскрыл.
– Вы взяли два галлона пива?
– Два, молодой человек. Если меньше – толку не будет. – Он снова повернулся к сыну. – Она же у тебя давно не пила, а, Уилл?
– Ага. Я хотел дать ей водички, когда она закончит, да так и не успел.
Дед Холлин поднял ведро.
– Ну так, значит, у нее в горле совсем пересохло!
Он наклонился над загородкой, и в пустое корыто обрушился темный пенный каскад.
Гертруда угрюмо направилась к корыту и подозрительно понюхала неизвестную жидкость. Поколебавшись, она сунула в нее рыло, осторожно сделала глоток, и хлев тут же огласился звучным хлюпаньем.
– Черт, во вкус вошла! – воскликнул Уилл.
– Еще бы не вошла, – вздохнул старик. – Это же самый лучший портер!
Корыто опустело с поразительной быстротой, но прежде, чем отойти, могучая свинья тщательно его вылизала. По-видимому, соломенное ложе ее не манило, и она начала прогуливаться по закутку, время от времени проверяя, не осталось ли в корыте пива, и поглядывая на три лица над бревенчатой загородкой.
И тут я, к своему полному изумлению, вдруг заметил, что свирепый огонь в ее глазах погас и они выражают теперь только тихое благодушие. Мне даже почудилось, что она улыбается.
С каждой минутой ее движения становились все более неуверенными. Она
