чем я им и сказал:
– Думаю, что это худшее место из всех, куда можно поместить такого типа. У нас здесь тихо, если не считать нескольких шумных студентов колледжа. В дальнейшем могут возникнуть проблемы.
Тут парень из отдела УДО меня прервал.
– Фрэнк, не будет никаких проблем, если ты никому не расскажешь.
А я ему:
– Эй, это что за отношение такое? Мне зарплату платит Дели, а не штат Нью-Йорк и не комиссия по условно-досрочному освобождению. Я живу с этими людьми и общаюсь с этими людьми, и если я чего-то им не скажу…
– Мы бы предпочли, чтобы ты, насколько это возможно, держал все в секрете.
В первый день, когда Шоукросс появился здесь, я увидел, как какой-то коренастый парень выходит из дома по адресу Мейн-стрит, дом 84. Это было старое каркасное здание над магазином Оливера «Файв-энд-Дайм», через дорогу от заправочной станции «Мобил» и «Дейри Делайт». Роуз с ним не было, поэтому я не знал, кто он такой. Он немного постоял на углу, а потом нырнул обратно внутрь. Позже я увидел, как они с Роуз прогуливаются, и понял, что это он.
В тот вечер в «Легионе» меня несколько человек спросили, кто этот приезжий. Я отвечал коротко:
– Знаю только, что он освобожден по условно-досрочному и будет жить здесь.
Ребята спросили, за что он сидел.
– За убийство, – сказал я.
Вот они потом весь вечер эту тему перетирали.
На следующий день я отправился на Мейн-стрит, 84, и домовладелица сказала, что Роуз Мари Уолли сняла квартиру на третьем этаже в задней части дома на свое имя. Я постучал в дверь, и тот парень вышел. Я ему, значит, напрямик и сказал:
– Мне не нравится, что ты здесь, потому что это создает проблемы для меня, для жителей и для тебя.
Он стоял молча, слушал и даже в глаза не смотрел, а потом сказал:
– Что ж, у меня тоже есть свои права.
– Я просто говорю тебе это, потому что ты здесь, и выбор тут не за мной. Но я, мой департамент, департамент шерифа и полиция штата будем наблюдать за тобой. У тебя появится целая семья, о которой ты и не подозревал. Я не угрожаю – просто предупреждаю.
Он что-то там замекал, захмыкал, но так ничего и не сказал и даже глаз не поднял.
Следующие несколько дней я наблюдал за ним как озабоченный. Он устроился на работу к стороннему подрядчику – покрасить, убрать, подмести.
Каждое утро он пил кофе в закусочной «Дели», расположенной через дорогу от его квартиры. Сидел там один, сзади и никогда не разговаривал. Это было необычно, потому что закусочная – центр сплетен в нашей деревне, и все там настроены дружелюбно.
Формально я должен был держать в секрете информацию насчет условно-досрочного освобождения, но я рассказал друзьям, паре учителей, сотрудникам правоохранительных органов. Не дай бог, если бы этот парень обидел какого-нибудь ребенка, а я бы умолчал о том, что он здесь живет. Они бы повесили меня и бросили мое тело на съеденье воронам.
Потом люди начали звонить и спрашивать, безопасно ли разрешать детям приезжать в центр – представьте себе, и это в том месте, где моей самой большой проблемой была сверхурочная парковка! Люди, у которых никогда не было оружия, пытались получить разрешение на ношение и спрашивали меня, не стоит ли купить шестизарядник. Пара семей переехала из дома 84. Там была милая пожилая пара – двадцать восемь лет прожили в одной квартире, – так вот, они боялись пускать в гости своего внука. Другая пара забрала своего четырехлетнего мальчика и маленькую девочку и переехала к бабушке. Люди, которые никогда не запирали двери, стали покупать висячие замки. Дети в возрасте до пятнадцати-шестнадцати лет шли из школы прямо домой и оставались там до утра.
Когда он шел по Мейн-стрит, все переходили на другую сторону. Официантки отказались обслуживать его или Роуз. Была подана петиция, люди позвонили в офис сенатора Мойнихана в Вашингтоне и пригрозили подать в суд на комиссию по условно-досрочному освобождению.
Когда люди позвонили в полицейский участок, я сказал:
– Не волнуйтесь. Я знаю, кто он такой. Я за ним присматриваю.
Они сказали, что этого мало. Как насчет тех часов ночью, когда я сплю? Разве он не может задушить какую-нибудь маленькую девочку? Пристать к какому-нибудь мальчику?
Однажды ночью мне позвонили по рации в машине из департамента шерифа и сказали ехать на Мейн-стрит, 84, и подняться в квартиру на третьем этаже. Они не называли его по имени, но я знал, кого они имеют в виду. Я подумал, может быть, кто-нибудь уже поднялся туда и решил мою проблему.
Оказалось, что звонил сам Шоукросс. Пожаловался, что получает телефонные угрозы, но не стал вдаваться в подробности – мол, «они просто сказали, что мне лучше убраться из города».
– Ну, единственное, что мы можем сделать, – сказал я, – это заставить телефонную компанию установить определитель номера за семь баксов в месяц.
Он – мне:
– Я просто хочу, чтобы вы знали. Я хочу, чтобы это было зафиксировано.
– Хочешь продолжать в том же духе?
– Нет.
– Послушай, Шоукросс, – сказал я, – тебе не кажется, что ты чувствовал бы себя лучше где-то в другом месте?
– Все вы, копы, одинаковы. Вы все пытаетесь выгнать меня из города.
– Воспринимай это так, как тебе хочется. Но люди не хотят, чтобы ты был здесь. В конце концов, один из этих горцев долбанет тебя по башке, а то и еще чего похуже сделает.
– Я плачу триста долларов в месяц за эту квартиру, – сказал он. – У меня столько же прав, сколько и у любого другого.
«Вот уж нет, – подумал я. – Нет у тебя, сукин ты сын, таких же прав. Ты осужденный детоубийца, ты условно-досрочно освобожден, ты потерял свои гражданские права, не можешь голосовать, даже не можешь носить пневматический пистолет. Твои права тебе восстановят в полном объеме не раньше, чем те двое убитых детей вернутся к жизни».
Но я не стал с ним спорить. Просто повернулся и ушел.
Семья Уолли была не особо довольна тем, что Роуз связалась с бывшим заключенным, и через три или четыре дня я услышал, что ее невестка Нэнси сообщила об этом прессе. Позже там привели ее слова: «Мне наплевать. Думаю, я спасла кому-то жизнь».
Все это время репортеры газет и телевидения искали его, но не могли получить его адрес. Когда это стало наконец известно, сюда устремились все – телевидение, радио, газеты,
