российских границ ее шокировала, а средняя температура января за Уралом повергала в ужас.
Наоми не ходила с нами в кафетерий. На перемене после первого часа она бегала в мини-маркет за сладостями. Мадина там же покупала йогурт, печенье и мороженое. На вопрос «Откуда ты приехала?» она мечтательно и хрипло отвечала: «Ich komme aus Ghana!»1 Немецкие звуки давались ей с огромным трудом. Даже короткие фразы она рождала в муках, будто выталкивала изо рта тяжелые камни. «Ich komme aus Ghana-a-a», – шептала она заученно и протяжно, раскачиваясь на стуле. В ее темных глазах то и дело вспыхивали огоньки ностальгии по жизни, проведенной под жарким африканским солнцем.
К Патрис я пришел с Райнером. Он состоял в «Союзе немецких студентов» – организации с вековыми традициями и разветвленной сетью филиалов по всей Германии и Австрии. В «Союз» вступали студенты из семей с достатком выше среднего и выходцы из дворянских сословий.
Предки Райнера фом Хофе были крупными землевладельцами в Восточной Пруссии. Его дед жил в родовом поместье на Мазурах около Алленштайна2. После войны Мазуры отошли к Польше. Дед Райнера покинул усадьбу в 44-м и обосновался в Баварии. Родители фом Хофе продолжили семейное дело. Отец Райнера возглавлял концерн по переработке сельскохозяйственной продукции, производству комбикормов и удобрений.
Всю вечеринку Райнер сидел с кислой миной, изредка улыбаясь в ответ на байки Ив об автогонках по саванне в окружении носорогов. Масштаб торжества был явно не его. Вместе с приятелем Патрис он нажимал на шнапс и бигос, который высоко оценил. Как и большинство немецких студентов, он любил хорошо поесть и выпить. К приезжим относился с легким пренебрежением, но до оскорблений и дешевых издевок не опускался. Особый жизненный уровень Райнера подчеркивали запредельно дорогие часы и белая идеально выглаженная рубашка с чистым, сияющим белизной воротником.
С Райнером я познакомился в небольшом арабском кафе у лингвотеки. Я уминал карривурст и листал учебник немецкого, кода меня аккуратно похлопали по плечу. Я отвлекся от сосиски: передо мной стоял симпатичный молодой человек. «Давно хочу завести дружбу с русским», – заинтересованно сказал он и представился.
Мы разговорились. Райнер отнесся ко мне без шаблонных предубеждений. Рассказал о печальной истории деда, потерявшего родину и землевладения. Он четко понимал, по чьей вине на долю его семейства выпало столько лишений. После окончания университета Райнер собирался поехать в Польшу с родителями, которые два года назад нашли отцовский дом и даже в нем ночевали. Усадьбу у озера предприимчивые поляки превратили в отель.
В десятом часу вечера наша компания распрощалась с Патрис и Хубертом.
– Американцы – скучные люди, – сказал Райнер, садясь в такси. – Еще нет и десяти, а мы едем домой. Они совершенно не умеют развлекаться. Им нравится, когда их развлекают. После они долго об этом рассказывают. Вот эта девица в африканской юбке… Как ее…?
– Ив, – напомнил я.
Райнер зевнул и поежился на переднем сиденье.
– Немецкий она решила слегка поучить из разнообразия. Со своим великовозрастным другом она тоже общается из разнообразия. Вот посмотришь, скоро к тебе придет длинное, нудное письмо о том, как ей замечательно жилось в Гамбурге.
Ив действительно написала мне письмо. Спустя полгода после окончания курсов я получил от нее послание на шести листах зеленой бумаги, пропахшей терпкими духами. Это был детальный, приправленный натуралистическими подробностями рассказ о ее похождениях по топям Амазонки.
Вместе со мной Райнер вышел из машины. У подъезда сказал:
– В субботу развеемся как следует. Учебный процесс утомляет. Заодно познакомлю тебя со своим другом. Его дед был крупным торговцем в Данциге3. Ты ведь поедешь с нами в Сан-Паули?
Я кивнул.
– Отлично, – стиснул мне руку Райнер. – Гамбург – удивительный город. В нем компактно соседствуют роскошь и нищета, милосердие и снобизм богатеев.
– Разврат и культура, – добавил я.
– Вот именно, друг мой! Ты все правильно понимаешь.
В субботу около полуночи мы отправились в Сан-Паули. Нас вынесло из вагона подземки, наполненного пестрым ночным людом, и мы смешались с толпой, хлынувшей на Репербан. Народу было так много, что все это плотное гудящее шествие напоминало исход болельщиков со стадиона после футбольного матча.
Пахло жареным мясом и специями. Из открытых окон бистро глазели потные арабские лица, а за ними суматошные подмастерья в белых халатах длинными ножами срезали с вертелов запекшееся мясо. Отовсюду сыпались пятнистые бомбы витринного света. Вывески баров и эротических шоу поражали масштабом и резким, ядовитым буйством неона. В какофонии звуков и световых перестрелках, погружаясь во тьму и всплывая на свет, плыла и колыхалась людская толпа. У каждого здесь была своя цель, была нужда и была надежда. Туристы, панки в зрелом возрасте, нищие в лужах мочи у подъездов, пьяный мастурбирующий юноша под объемной вывеской Peep Show, мужчина модельной внешности в стильном дорогом пиджаке, уплетающий на ходу безразмерный хот-дог, – все смешалось в ночном районе всеобщей вольницы. Респектабельный, зажиточный Гамбург, живущий по строгим законам, остался где-то далеко, возможно, в моем воображении. Здесь царили другие законы, и нам предстояло решать следовать им или нет.
По мере погружения в развлекательные кварталы я понял, что наша троица явилась на Репербан в качестве любопытных созерцателей человеческого безумия. Самым консервативным из нас оказался Луц. Он вообще производил впечатление странного, заучившегося студента, для которого выход в Сан-Паули в компании сверстников, страждущих пикантных зрелищ, обернулся серьезным насилием над собственной личностью, устремленной к вершинам науки.
Они были абсолютно разные: аристократичный, подтянутый, готовый к любым приключениям Райнер, и нескладный (под два метра роста), практически лысый к тридцати годам, длиннолицый, губастый, в маленьких круглых очках Луц. Луц Домбровски, чьи родовые корни терялись в вольном ганзейском городе Данциге.
Мы остановились у забора, как попало заклеенного рекламными плакатами. Пока Луц решался перейти через запретную черту, Райнер просочился в расщелину между пролетами забора. Я последовал за ним. Там, на узкой улице, в искусно освещенных витринах первых этажей, как в вольерах, прохаживались полуобнаженные проститутки. Все они заученно преподносили себя: некоторые почитывали журналы, кто-то натирал загорелые ноги кремом, а кто-то делал вид, что не замечает зевак с отвисшими от удивления челюстями. Были тут и бывалые дамы в деловых костюмах. Некоторые витрины пустовали.
Как заведенные, мы крутили головами налево и направо. Луц неожиданно сделал несколько оборотов вокруг своей оси, панорамным взглядом окинув соблазнительные женские тела, которых, как по заказу, становилось все больше и больше.
– Согласитесь, все-таки неприятно, – сказал Райнер, не отводя глаз от маленькой, похожей на куклу азиатки, – иметь дело с женщиной, измученной за день десятком мужчин.
Воспитание и откровенная самовлюбленность не позволяли ему снизойти до услуг асоциальных незнакомок, но поглазеть на женский зверинец в разноцветных лучах прожекторов он был не прочь.
– Это не только неприятно,
