в один прекрасный день Веронику Степановну вызвали на профилактическую беседу в один из кабинетов, где портрет президента не был тривиальной фотографией в рамочке, а был написан настоящими красками. Там ей убедительно дали понять, что все ее подозрения насчет отлучек мужа являются беспочвенным вымыслом ее не в меру экзальтированной натуры. Так начались ее взаимоотношения с российскими спецслужбами. С одной стороны, посещение Вероникой «высокого» кабинета несколько поуспокоило ее в плане опасений за сохранность чести её самой и домашнего очага от посягательств на него со стороны воображаемых соперниц. А с другой стороны еще больше растревожило в том смысле, что она теперь твердо знала, какой тайной и опасной деятельностью занимался супруг. И это ее знание добавило в ее еще совсем молодой голове несколько едва заметных седых волос. И если раньше отсутствие мужа в постели возбуждало в ней обиду, недоумение и внутренний протест, то сейчас она испытывала реальный страх за него и за себя. Самые мучительные моменты возникали по ночам, когда воспаленное воображение и чуткое женское сердце подсказывали, в какой опасности находится где-то сейчас любимый человек. Помаявшись на широкой и одинокой кровати, она вставала среди ночи, накидывала на слегка подрагивавшие плечи, доставшийся от бабушки пуховый платок и садилась на стул возле окна, выходящего на широкий проспект, по которому ни днем, ни ночью не переставая двигался широкий поток авто. Так и сидела до утра, завороженно глядя на проплывавшую мимо реку разноцветных огней. Она, то ли просто спала с открытыми глазами, то ли загипнотизированная движущимися огнями в ночи, находилась на той незримой грани, что пролегла между явью и сном. Разумеется, ничего такого в досье не было, но читая сухие строчки биографии Керженцевой, Валерию Васильевичу, как и всем людям склонным к старческому мелодраматизму, хотелось видеть все именно в таком свете. Вероника, обуянная страхом за жизнь дорогого для нее человека, не раз и не два приступала к уговорам мужа о необходимости сменить род деятельности, закончить эти безумные командировки и начать спокойную и размеренную жизнь московского обывателя. Но каждый раз наталкивалась на непреклонный взгляд серо-стальных глаз Арсения, не желавшего ни в какую менять однажды выбранную им стезю. Она благоразумно считала, что при его навыках и опыте работы в такой специфической структуре, как армейская разведка, ему ничего не стоит устроиться на хорошую должность начальника службы безопасности в каком-нибудь банке или на худой конец торговой сети. Однако все ее попытки воззвать к чувству самосохранения или жалости к ее постоянному нервному напряжению, не имели никакого успеха. Единственным прогрессом на этом пути явилось только его чуть большая открытость в семейных беседах. И если раньше на вопросы жены он просто тупо отмалчивался или снисходительно переводил разговор на иные темы, то теперь, иногда вскользь ронял пору-тройку фраз о прошедших операциях, впрочем, не называя ни место, ни время, ни тем более цели исполненных акций. Все остальное шло уже по накатанной колее. С утра и до вечера муж пропадал на службе, а иногда по телефонному звонку срывался прямо из супружеского ложа — посреди ночи. Или того хуже — просто звонил с «работы» и уведомлял о том, чтобы она его не ждала домой в ближайшие несколько дней, а то и недель. И ведь не написать ему, и не позвонить. Так они и жили, вроде и дружно и в любви, а с другой стороны, словно бы пассажиры на вокзале в ожидании поезда. Прошло еще несколько лет. Проблема с детьми так и не смогла разрешиться, поэтому супруги уже всерьез подумывали об усыновлении или удочерении одного из «подкидышей», которые в последнее время, благодаря бездумной миграционной политике московского градоначальства, в буквальном смысле заполонили все столичные сиротские учреждения. Для этой цели уже даже начинали собирать все необходимые справки и документы. Жизнь для обоих опять начинала обретать смысл.
И тут, по воле судьбы, случилось непоправимое. В одной из стычек с французским спецназом в далекой африканской Республике Мали получил смертельное ранение и скончался на месте — Арсений. Почти год после этого Вероника не могла прийти в себя. Она почти никуда не выходила, и почти ни с кем не общалась. Целыми днями она проводила на кладбище возле могилы любимого человека, а ночами — в перерывах между короткими и тревожными снами бездумно слонялась по квартире взад и вперед, как добровольный арестант по камере или вернее сказать, заточившая себя в келью монашенка. Денег, что оставил после себя муж, хватало на скромное существование, а вскоре, в связи с Указом Президента о мерах социальной поддержки семей военнослужащих выполняющих специальные миссии за границей, ей начислили довольно приличную пенсию за погибшего мужа. Немного придя в себя, она захотела осуществить их совместную мечту о детях, хотя бы и приемных. Для этого даже подала документы и заявление на усыновление любого ребенка, но законодательство не позволяло усыновлять ребенка в неполных семьях. Советами юриста советовавшего оформить фиктивный брак она не стала пользоваться, так как была не настолько испорченной особой. Неудача с усыновлением вновь ввергла ее в депрессию, что не осталось незамеченным окружающими. Хотела было вернуться в свою деревню, но ее родная тетка, к тому времени уже тоже умерла, поэтому возвращаться было, по сути, и не к кому. С ее смертью, последняя связь со своими корнями была утеряна навсегда. Видя, надломленное душевное состояние Вероники, бывшие сослуживцы мужа, которые не оставляли ее, несмотря ни на что, своим вниманием, выхлопотали ей место буфетчицы в ведомственной столовой, искренне полагая, что на людях ее душа оттает со временем. И вот уже пять лет она работала в Ясенево на раздаче в столовой, нередко подменяя обремененного семейными заботами шеф-повара. В досье было особо отмечено, что гражданка Керженцева не просто хорошо справляется со своими обязанностями, но паче того, с неподдельным энтузиазмом остается на работе сверхурочно, чтобы подменить кого-нибудь из заболевших коллег или тех, у кого возникали сложности с соблюдением трудовой дисциплины в связи с семейными обстоятельствами. Особенно ее «трудоголизм» проявился в период пандемии, когда она сутками пропадала на рабочем месте, подменяя ту или иную захворавшую коллегу. Складывалось нешуточное впечатление того, что она очень неохотно, каждый раз покидает свое рабочее место, как будто у нее нет никаких домашних забот. Несмотря на свою внешнюю привлекательность, неутраченную с годами и переживаниями, семейного счастья Керженцева так и не обрела, пребывая в гордом одиночестве вдовы, честно несущей свой жизненный крест. Это обстоятельство видимо и объясняло ее отсутствие тяги к домашнему
