работу шикарный дорогой букет. От кого — не сказал, записки тоже не было. Хотя Ирине почему-то сразу стало ясно, кто прислал цветы. Она поставила их в вазу; домой, естественно, не забрала.
Через три дня цветы принесли снова. Ещё через три дня опять. Потом к цветам стали прилагаться дорогие конфеты или элитный шоколад. Цветы Ирина оставляла на работе, а конфеты и шоколад отдавала к чаепитиям на общий стол. Она очень злилась, но сам даритель не объявлялся, потому высказать претензии было некому. Не станет же она сама разыскивать Валерия, чтобы предъявить ему!
«Осада» продолжалась до конца декабря, пока в один из дней «посыльный» не принёс вместе с букетом и шоколадом плоскую коробочку из тёмно-синего бархата. В коробочке оказалось колье, и даже равнодушная к цацкам Ирина поняла сразу, на первый взгляд, что колье настоящее, золотое, а камни в нём — драгоценные, сапфиры. Колье было прекрасное, фантастическое. Не удержавшись, Ирина примерила его, пока никто не видел, и поняла, что Герман выбирал подарок специально для неё, к её ярко-голубым глазам.
Потом Ирина решительно сложила колье в коробочку и пошла к Нине. Через час Ирине был известен адрес матери Валерия. Конечно, она не собиралась беспокоить пожилую женщину, но знала, что в квартире постоянно дежурит сиделка. Герман платил сиделке бешеные деньги за то, чтобы та находилась при его матери круглосуточно.
Сиделка, Клавдия Ивановна, когда-то работала медсестрой в поликлинике, но несколько лет назад вышла на пенсию. Она знала Ирину, а также была очень понимающим и совершенно неболтливым человеком. Именно через неё Ирина передала бархатную коробочку, упакованную в обёрточную бумагу. Помимо колье, в коробочке лежала записка.
«Оставьте меня в покое! Вы отравляете мою жизнь, заставляете меня нервничать и бояться. Я люблю свою семью, а из всех мужчин мне нужен только один — мой муж. Прощайте!».
Судя по всему, Ирина была услышана и понята правильно, потому что с тех пор посыльный не появлялся, дарение цветов и подарков прекратилось. Жизнь Ирины вошла в нормальную колею, молодая женщина успокоилась.
* * * * * * *
…Пролетели несколько месяцев. В один из дней в начале мая Ирина взяла отгул, вызвала такси и поехала на кладбище. Она всегда старалась побывать на могиле отца до девятого мая. В День Победы на кладбище собирались почти все горожане, и было не протолкнуться. Ирина очень любила отца, хоть он и ушёл из семьи, оставил мать и женился на другой. Вдова отца вышла замуж повторно и уехала, а мать так и не простила его, потому ухаживать за могилой было больше некому. Отец покоился на «старом» кладбище, неподалёку от старинного храма, под сенью берёз и рябин.
Ирина была в спортивном костюме и куртке, с рюкзаком, небольшими граблями и лопатой с коротким черенком. Она надела косынку и перчатки, начала уборку. Однако что-то беспокоило и отвлекало её, а на душе стало тревожно. Казалось, кто-то наблюдает за ней. Оглядевшись по сторонам, Ирина увидела мужчину, который сидел на скамейке возле довольно свежего холмика в соседней оградке. Сначала она его даже не заметила, а теперь, когда увидела, сразу узнала.
— Здравствуйте, — вежливо сказала Ирина.
— Здравствуй, — кивнул Валерий, продолжая сидеть на скамейке.
Ирина подумала: «Всё правильно, тут не место для светского этикета и расшаркиваний».
Вроде, выглядел он спокойным и говорил как обычно, не было в глазах ни муки, ни отчаяния, но всё же что-то было. Нечто такое, что заставило Ирину снять перчатки, отложить на время уборку, подойти к свежему холмику и сесть рядом с Валерием.
— Мама? — спросила Ирина просто.
— Да, — Валерий кивнул.
— Примите мои соболезнования.
Он опять кивнул. Тягостное молчание длилось несколько минут, Ирина уже собиралась встать и уйти, чтобы не мешать Валерию, как вдруг он заговорил горячо и быстро. Ирина даже не знала, что он может так говорить; обычно он говорил слегка размеренно и насмешливо.
— Ровно месяц назад. Скоро сорок дней. Могла жить ещё, если бы не перелом. Говорил же, дома сиди, всё нужное привезу… Но очень самостоятельная была. Жить с нами ни в какую не согласилась, хотя места в доме полно. Сама себе хозяйка была. И вот… Каждый день сюда прихожу, мне тут как-то легче. Будто мама рядом. Говорят, после сорока дней немного отпустит. Как думаешь?
— Я к папе тоже ходила каждый день до сорока дней, потом стало легче. У нас тут большая оградка: папины родители, папин старший брат, папа. И ещё местечко есть. Тут, на старом кладбище, хорошо, умиротворенно. А кто рядом с вашей мамой похоронен?
— Это её муж и сын.
— Ваши отец и брат? — горло перехватило, и Ирина взялась рукой за шею.
— Нет.
Он больше ничего не сказал, и Ирина посмотрела на фотографию, прикрученную к кресту.
— Герман Нелли Ивановна, — прочитала Ирина вслух. — Так выходит…
Она осеклась, вдруг вспомнив, как оформляла документы Нелли Ивановны в тот день, когда они с Валерием впервые встретились. Так злилась тогда на него, что видимо, память отшибло. Валерий вдруг улыбнулся.
— Да. Герман — это фамилия. Фамилия моей мамы и, соответственно, моя.
— Красивая фамилия.
— Очень. Но при рождении у меня была другая фамилия, и имя другое. Правда, фамилию ту я не помню. Помню только, что меня называли «Алик», а я постоянно дрался с кем-то. Как зверёныш. Я же до шести лет жил в детском доме. Меня в роддоме оставили. А когда исполнилось шесть, меня мама усыновила. У неё за два года до этого погибли муж и сын. Рыбачили, началась гроза, они спрятались под дерево, а в него молния ударила. Парню было шестнадцать. Его звали Валера. Мама, когда немного оправилась, решила меня усыновить. До этого никто меня не выбирал, я же злющий был, кричал, сквернословил. А мама не испугалась ни моих воплей, ни моей явно азиатской наружности. И началась у меня совсем другая жизнь. Точнее, так: в шесть лет началась моя жизнь. Мама сделала меня самым счастливым человеком. А я стал для неё утешением, потому что никогда не расстраивал её, стремился всегда побеждать и быть во всём лучшим: в учёбе, в боксе. Чтобы мама мной гордилась. И она гордилась, по-настоящему, я это всегда чувствовал, знал наверняка. А когда мой час придёт, я тоже буду покоиться здесь, рядом с ней. Я Герман, как и они трое.
— Фантастической женщиной была ваша мама. И такой сильной.
— Да, — Валерий вдруг посмотрел на Ирину так, словно только что её увидел. — Прости, Иринка! Заговорил я тебя.
