Кристина сидела в Стоун Хаусе, поленья в камине уже догорели, и она лениво думала, что пора идти спать. В течение последнего часа она недвижно сидела в кресле, уставившись на языки пламени, отбрасывающие причудливые тени.
Прошел год со дня смерти Дэвида, и ее пугало, что от того времени остались только разрозненные отрывочные воспоминания, боль, разочарование и отдельные вспышки других впечатлений: она пришла в себя в больнице под кислородной маской; письмо из Национальной Парковой службы с предложением продать им собственность, доставшуюся ей от двоюродного дяди Сперджена Гринафа; сердитый доктор, предупреждающий о физическом и моральном истощении, ее решение уехать в пустыню Мохау.
Она знала, что происходили и другие события, знала, что подписала с издательством контракт на иллюстрирование детской книжки, что продала кондоминиум[5], собрала вещи, попрощалась… И уехала от лихорадочной жизни Лос-Анджелеса в простой и тихий Стоун Хаус. Как смешно вышло, что вспоминая всех своих знакомых, она сожалела о расставании только с Хейлом Филлипсом, который однажды поставил ее в такое неловкое положение!
Но все эти события окрашивались одним, слишком горьким, воспоминанием об умирании Дэвида: умирание, длившееся три месяца, он худел, слабел прямо у нее на глазах; а взгляд Дэвида молил понять его слова, до неузнаваемости искаженные разгоряченным мозгом.
Кристина вздрогнула и резко встала с кресла. Все кончилось. Шесть чудесных лет их брака и три кошмарных месяца, во время которых она практически не спала и не ела, если только Хейл Филлипс не ставил перед ней еду и стакан вина. Потому что единственное, чем она — или любой другой — могла помочь Дэвиду, было ее присутствие и ее любовь.
А потом целый год она сама болела, пребывая в непроходящей депрессии и глубокой скорби.
Но каким-то образом она выжила. Жизнь продолжалась, и надо было найти в ней свой путь. Найдет ли она его? Это зависело только от нее самой.
Вдруг сквозь завывание ветра ей почудился какой-то жалобный скулеж. Сначала она подумала, что это койот. Но звук отличался от обычного громкого волчьего воя, к которому Кристина уже привыкла. Она открыла дверь и вслушалась. Одинокий печальный стон доносился сквозь морозный ветер. Конечно, это собака! Но чья это была собака здесь, на окраине беспредельной пустыни? Вряд ли кто-нибудь остановился лагерем в такую погоду, а ближайшая деревня была в нескольких милях отсюда.
Кутаясь в шаль, она вышла на крыльцо и закричала в темноту:
— Иди сюда, собачка, сюда, мальчик! Или, может быть, девочка.
Дрожа на холодном ветру, она крикнула еще раз и в ответ услышала скулеж, на сей раз полный надежды.
В свете звезд — Кристина не верила, что такие далекие объекты могут давать свет, пока не приехала в пустыню и сама не убедилась в этом, — тень пошевелилась и нерешительно поползла к крыльцу.
Кристина наклонилась и протянула вперед руку.
— Давай, ползи, не бойся.
Тощий черный щенок, дрожащий от холода и слабости, еле-еле взобрался по ступенькам и прижался к ней, жалобно поскуливая.
После того, как он уплел целую тарелку корнефлейкса в теплом молоке, Кристина уложила измученного щенка на одеяло у камина, в котором тлели угольки. Но когда утром проснулась, обнаружила, что он, свернувшись калачиком, мирно спал у нее в ногах.
У Кристины никогда не было собаки. Из-за того что они жили в городских квартирах и постоянно переезжали с места на место, Кристине приходилось ограничиваться золотистой рыбкой и канарейкой. Но после того, как она услышала от Барта Девлина о том, как часто выбрасывают в пустыне собак и кошек, а ветеринар в Джошуа Три, вылечивший воспаление легких у щенка, сказал, что только благодаря ей щенок выжил, Кристина решила оставить его у себя.
Хорошо было иметь в Стоун Хаусе живое существо: с ним можно было громко разговаривать в могильной тишине дома, а главное — оно было тем, кто требует непрестанной заботы о себе. Безграничная преданность щенка сторицей вознаграждала ее поездки к ветеринару, изжеванные туфли и книги, барахтания среди ковров, происходившие ежедневно, прежде чем она приучила его не безобразничать в доме. Она назвала его Горнистом, потому что он довольно мелодично подвывал койотам.
Сейчас он был уже на несколько фунтов и инчей больше.
— Полагаю, это помесь ретривера с охотничьим пойнтером, в зрелом возрасте он будет довольно крупным, — сказал ветеринар, и Кристина ужаснулась.
В доме он был неуклюжим щенком, иногда запутывался и падал на свои огромные лапы. Но когда он бегал по улице, как, например, сейчас, пока Кристина выносила продукты и вещи, он выглядел сильным и изящным.
Пес исчез из виду, как только она вошла в дом и начала раскладывать вещи в гардеробе и продукты в холодильнике, который вместе с водонагревателем, работавшим на бутане, был единственной ее покупкой для этого дома. Горнист становился все смелее, и, как она подозревала, частенько нарушал границы ее тридцатиакрового владения и бегал в Джошуа Три Нэшнел Монумент. «Поскольку здесь существовали строгие правила содержания домашних животных, и в частности собак, лучше будет огородить для него территорию, — подумала Кристина и покачала головой. — Правы были китайцы, когда говорили, что спасение чужой жизни делает человека ответственным за нее».
Она села в тени дома с задней стороны и открыла конверт с рукописью, присланной издателем для иллюстрирования. На титульном листе Кристина прочитала название: «Ферма у озера». Похоже, это была очаровательная история в духе Шарлотты Веб.
Для городской девушки Кристина делала поразительные успехи в рисовании зверей, и диких и домашних. В феврале она бывало часами сидела в перчатках и шапке, натянутой на самые уши, делая наброски с молодого гуся и двух важных бельгийских зайцев, живших на маленьком пятиакровом ранчо за пределами Джошуа Три. Местные ребятишки приходили в восторг от того, что их животные выступают в роли натурщиков для картинок в книгах.
Горнист показался с западной стороны и вприпрыжку несся к ней. Он осторожно положил что-то Кристине на колени, и в его глазах светилось великое удовлетворение.
Кристина инстинктивно откинулась назад. В последние несколько недель Горнист уже успел принести ей обглоданную кость, два камня, живых жуков, клочки кроличьей шерсти, а также кактус с длиннющими шипами, острыми как иголки. Она до сих пор не могла понять, как он умудрился не поранить пасть.
В этот раз он принес толстый прямоугольный кусок стекла. Кристина с облегчением вздохнула.
— Спасибо, Горнист. Очень мило, — сказала она, рассматривая его находку.
