мои приемы пищи. Полный контроль. Я оказалась в месте, где нет места для моих собственных решений.
Я не должна думать.
Не должна выбирать.
Все уже решено за меня. Я недолго разглядываю листок как улику, а потом сжимаю его в кулаке и отбрасываю сторону. Конечно, спасибо, что не заперли меня в клетке с железными прутьями, но бархатные наручники тоже жмут. Разве если клетка красивая, если в ней комфортно, если она пахнет дорогим парфюмом и на ощупь как шелк, она перестанет быть клеткой?
Глава 3
На следующий день я просыпаюсь от мягкого солнечного света, пробивающегося сквозь шторы. Несколько секунд лежу неподвижно, прислушиваясь к звукам дома. Все тихо, только где-то внизу слышится шум посуды. Значит, завтрак уже готов.
Я оказываюсь права. Я спускаюсь на первый этаж и вижу, что стол накрыт. Тут свежие фрукты, круассаны, яйца пашот на тонких тостах. На вилле явно работает хороший повар.
Я сажусь за стол, и почти сразу появляется Вера. Она ставит передо мной чашку кофе, пристально глядя, словно оценивает мой настрой.
– Вам принести что-то еще? – спрашивает она мягким голосом.
Я поднимаю взгляд.
– А что, если я попрошу бекон и жареную картошку?
Она смущается, словно безумно боится конфликтов и чувствует, что как раз он сейчас и назревает.
– Тогда я скажу повару, чтобы он приготовил. Но вы их не получите.
– Почему?
– Таковы инструкции.
– Разумеется. – Я делаю глоток кофе, ощущая на себе ее взгляд. – Вы не похожи на человека, которому подходит такая работа.
Она ничего не отвечает. Просто слегка склоняет голову, выжидая. Но мне больше не хочется задерживать ее, тем более следом я слышу, как с улицы доносится монотонный гул. И он приближается, становится резким и громким.
Я замираю. Кто-то еще прилетел? Ведь я знаю этот шум, я слышала его вчера… Я встаю, отставляя чашку, и выхожу на террасу.
Отсюда хорошо видно всю территорию виллы, а чуть дальше и небольшую взлетную полосу. И сейчас по ней медленно катится частный самолет, только что приземлившийся.
Дверь открывается, спускается трап, но людей оттуда пока не видно. Вместо этого к самолету подкатывает черный внедорожник. Я невольно сжимаю руки в кулаки. Самолет так развернулся, что мне плохо видно пассажиров, остается ждать, когда машина привезет их к вилле.
Проходят минуты, которые заставляют сердце биться быстрее. Внедорожник выезжает на центральную дорогу, плавно приближаясь.
Кто там? Кто еще может сюда приехать?
Он?
Я и хочу увидеть Германа как можно быстрее, чтобы сделать хоть что-то и закончить этот спектакль, но и нервничаю из-за этого… Часть меня не готова вот так встретиться с ним лицом к лицу после всего, что между нами произошло.
Внедорожник достигает ворот, и те бесшумно распахиваются. Через несколько секунд машина останавливается на парковке возле дома. Дверца открывается, и я больше не дышу.
Из салона выходит высокий мужчина.
Барковский.
Я сразу узнаю его, хотя пару секунд не верю своим глазам, но затем меня резко отпускает напряжение. Я буквально срываюсь с места и бегу вниз по ступеням. Я боялась за него больше, чем за себя! Боялась, что Третьяков накажет его, что не станет ничего слушать и не простит Барковскому того, что он встал на мою сторону.
Я выбегаю ему навстречу и вижу его у машины. Его крепкий силуэт словно размывается в жарком воздухе. И только когда я оказываюсь ближе, я замечаю трость в его ладони.
Он прихрамывает…
Воздух будто застывает в моих легких.
Все внутри обрывается. Мне даже не нужно спрашивать, что случилось. Ответ очевиден. Третьяков все-таки не простил его…
– Антон, – шепчу я, но мой голос делает нервную дугу.
Я бросаюсь к нему, обнимая крепко, не стесняясь того, что на глаза просятся слезы.
– Если ты хочешь сказать «прости», то замолчи прямо сейчас, – хрипло говорит он.
Я закрываю глаза, сжимая пальцы на его рукаве.
– Что с тобой случилось?
– Это неважно, – коротко отзывается он.
Я хочу возразить, но вижу в его взгляде усталость. Это не разговор для улицы. Не разговор на ногах. Я отступаю, с трудом беря себя в руки, и показываю направление.
– Давай зайдем в дом, – говорю я тихо.
Он кивает, и мы вместе входим внутрь.
Внутри сразу чувствуется прохлада. Барковский шагает медленно, и я замечаю, как он чуть сильнее опирается на трость, когда ступает на мраморный пол. Я краем глаза ловлю каждое его движение.
Один из местных охранников едва заметно кивает Барковскому, и мне становится спокойнее от этого привычного жеста. В нем есть и уважение, и субординация. Это значит, что Барковский не потерял свое место. Несмотря на все произошедшее, он по-прежнему начбез.
Значит, статус не забрали. Только расположение Третьякова.
– Принесите воды, – негромко говорю я, и кто-то из персонала сразу уходит исполнять просьбу.
Барковский усаживается в одно из кресел в гостиной, я занимаю место напротив.
– Тебе что-нибудь нужно?
Он откидывается назад, проводит ладонью по лицу, затем смотрит прямо на меня.
– Да. Чтобы ты перестала смотреть на меня как на инвалида.
Я теряюсь, не знаю, как ответить, и быстро отворачиваюсь. Беру паузу, но потом все-таки спрашиваю:
– Ты пойдешь на поправку?
Он усмехается, взгляд становится насмешливым.
– Говорят, океан лечит.
Меня охватывает злость, но я ничего не говорю. Он решил уходить от честных ответов, тут ничего не поделаешь. Пока, во всяком случае. Барковский – самый упрямый человек из тех, кого я знаю. Но я все равно замечаю, как он скован в движениях, как порой едва заметно кривится. Для столь волевого, сильного мужчины это плохой знак. Значит, ему действительно досталось. И я знаю, какой Герман бывает в гневе.
– Зачем тебя прислали сюда? – я немного меняю тон, пряча подальше свое беспокойство, чтобы не раздражать Барковского.
– Герман больше не доверяет мне свою охрану, потому что ты для меня определенно важнее. Это его слова. Он сказал, чтобы я занимался тобой.
– То есть он прислал тебя присматривать за мной?
Я гляжу ему в глаза, на этот раз не позволяя отвернуться.
– Так он запер меня на этом острове или спрятал? – добавляю.
Барковский чуть хмурится.
– Одно другому не мешает.
В этот момент в комнату входит домработница, ставит перед ним стакан воды и бокал с соком, после чего молча уходит. Я дожидаюсь, пока она скроется за дверью, чтобы продолжить:
– Третьяков спрашивал, что было между нами?
Барковский встречает мой взгляд.
И мне все становится ясно.
Он получил свои увечья именно за эти вопросы.
Герман мог не простить
