сделаем фотопробы. Нужно понять, в каких нарядах вы будете выглядеть так, чтобы господин Третьяков остался доволен.
Я щурюсь.
– Вы это серьезно?
Что я говорила о том, что надо не сорваться?
Это просто невозможно, это за гранью…
– Абсолютно. – Она с легкой улыбкой переплетает пальцы. – Господин Третьяков прилетает уже в этот понедельник, все должно быть готово.
– Понедельник? Сразу после своей свадьбы? – переспрашиваю. – Он что, медовый месяц собирается проводить здесь? Со мной?
Губы стервы чуть дергаются, но она ничего не отвечает.
Я нервно усмехаюсь, качая головой:
– Надеюсь, он хоть без Марианны сюда прилетит?
– Я не в курсе, – безэмоционально отвечает стерва.
А вот во мне полно эмоций. Я сжимаю нож сильнее, чем нужно. Лезвие соскальзывает с влажного кусочка хлеба, и я чувствую резкую боль.
– Черт…
Кровь мгновенно проступает на пальце, и я машинально сжимаю руку в кулак, но капли уже падают на белоснежную шелковую ткань халата.
София тут же подрывается.
– Я сейчас принесу аптечку.
Но я не обращаю на нее внимания. Я поднимаю руку и с силой вытираю выступившие красные капли, размазывая следы по халату.
Затем медленно поднимаю взгляд на стерву.
– Кажется, я уже готова для фото, – произношу ровным голосом. – Могу еще на колени встать, если нужно. Теперь же господина Третьякова возбуждают такие вещи?
На стерву мои слова не производят никакого впечатления.
– Теперь никаких острых предметов в доме, – ровным голосом произносит она, смерив меня строгим взглядом. – Даже еду вам будут подавать уже нарезанной.
Я лишь выдыхаю, но не успеваю ничего сказать, как она уже бросает короткий приказ в пустоту:
– Отведите ее в спальню. Пусть остынет.
Этого оказывается достаточно, чтобы рядом со мной вдруг появился охранник. Высокий широкоплечий мужчина как будто ждал ее распоряжения. Его ладонь ложится на мой локоть, он грубо дергает меня и вынуждает идти вперед. Я пытаюсь освободить руку, но его хватка не оставляет мне шансов.
– Не сопротивляйтесь, – бросает он, толкая меня к выходу.
К счастью, это длится всего несколько мгновений. В коридоре меня неожиданно перехватывают.
– Оставь. Я сам, – голос Барковского звучит негромко, но охранник сразу отступает.
Барковский стоит передо мной, чуть склонив голову набок. В его взгляде нет осуждения, но я вижу, что он все знает.
– Сильно порезалась? – спрашивает он.
Я качаю головой, хотя на самом деле палец еще саднит.
– Может, правда перевязать? – добавляет он чуть тише.
Я смотрю на него, и злость, которую я пыталась загнать внутрь, вспыхивает с новой силой.
– Тебе помогли перевязки?
Я поднимаю руку и осторожно касаюсь его рубашки. Кончиками пальцев чувствую плотную ткань, но даже так я знаю, что под ней скрыты новые шрамы. Он не отстраняется, но и не отвечает на вызов. Просто смотрит на меня устало, выжидающе.
– Ты не сдашься. Я вижу. Но знаешь, Лина, иногда умение притвориться – это не слабость, а сила.
Я молчу.
Его слова задевают глубже, чем я ожидала.
Он молча провожает меня в спальню. Я не сопротивляюсь, хотя в глубине души понимаю, что именно для этого Барковского привезли на остров. У меня нет права сказать ему «нет». Ни права, ни желания. Я и так сильно виновата перед ним. Поэтому я просто иду вперед, чувствуя его тяжелый взгляд у себя за спиной. Когда я захожу внутрь, он остается у двери и запирает ее на замок.
Кажется, за мое перевоспитание взялись основательно. Если продолжу в том же духе, то, может, и связывать начнут.
Я провожу ладонями по лицу, успокаивая себя, а потом иду в гардеробную. Я начинаю рыться в вещах, чтобы переодеться, но почти сразу понимаю, что не могу найти ничего нормального. Сегодня новый гардероб раздражает меня еще больше. Шелковые халаты, полупрозрачные платья, дорогая эротика, в которой меня хотят видеть…
Я с силой задвигаю ящик, но это не приносит облегчения.
В этот момент раздается звонок.
Звук доносится из дальнего угла спальни. Там, на массивном деревянном столе, стоит новенький аймак. Звонок идет прямо на него.
После недолгих раздумий я подхожу ближе, вглядываясь в экран. Но это не помогает. Вместо имени контакта горит только значок карточной масти – трефы.
Я медлю. Всего мгновение.
А потом нажимаю на кнопку.
Экран остается черным.
Я смотрю в пустоту, но отчетливо ощущаю чужое присутствие. Меня видят, но сам собеседник видео отключил.
Тишина затягивается, в ней зреет что-то тяжелое, напряженное.
– Как тебе новое место? – голос Германа накрывает ровной, спокойной волной. Волной ледяного океана. В нем нет ни единой эмоции. И черный экран идеально подходит такому голосу. Мрак и холод.
Я замираю, чувствуя, как сжимаются мышцы живота. А сердце словно делает странный болезненный кульбит, прежде чем вновь забиться с прежней силой.
– Герман…
– Не ожидала, что я позвоню?
Я молчу. Пустые ответы не нужны ни мне, ни ему. А я не хочу тратить силы на бесполезные слова, я и так чувствую, что с трудом могу совладать с голосом. С собой. После того вечера, когда Герман сжал мое тело в ладонях и узнал меня, все изменилось. Мы не произнесли друг другу ни одного слова, он сразу приказал увести меня, а на следующий день меня посадили на самолет и доставили на этот чертов остров.
Так что между нами сейчас только пропасть, только оглушающее эхо из прошлого…
– Вилла, – продолжает Герман. – Нравится?
– Это клетка.
– Хорошая клетка, – поправляет он. – Красивая. Комфортная. Для самых красивых куколок.
Я замечаю, как рефлекторно сжимаю пальцы на подоле халата.
Почему его слова так задевают меня?
Почему…
– А Барковский? – спрашивает он.
Я напрягаюсь еще сильнее.
– Что Барковский?
– Как он тебе?
– Ты спрашиваешь о его состоянии или о чем-то другом?
– Если бы меня интересовало его самочувствие, я бы так и сказал.
Я вглядываюсь в черноту экрана, точно пытаюсь выудить хоть что-то.
– Он ранен, – произношу наконец. – Ты это знаешь.
– Он жив, – спокойно поправляет Третьяков. – Это уже немало.
– После всего, что он для тебя сделал?
– После всего, что я для него сделал, – его тон остается ровным. – Что тебе не нравится, Алина? Почему такое скорбное лицо?
– Ты пугаешь меня, Герман.
– Разве?
– Да, ты…
– Нет, подожди. Я делаю только то, что ты сама позволила себе два года назад. Ты стерла наши отношения? Я тоже. Их больше нет. Ты ушла от меня, как от грязного ублюдка? Хорошо, я буду только таким. Ты подставила Барковского под пули, когда уходила? Я обошелся с ним намного мягче, ему всего лишь пару раз крепко врезали.
Во мне вскипают эмоции и протесты. Я хочу рассказать,
