давай лучше, — я ускорил шаг. В самое яблочко бьет, филин простодушный. Даже фотограф, вдвое меня моложе, и тот больше думает о моем будущем, чем я сам. Ютуб-канал завести, надо же… Это что-то на молодежном, куда мне?
Хотя не такой уж я дремучий ретроград, каким пытаюсь прикидываться, что уж. Ноут современный, в онлайн-игры играю, да и ютуб за завтраком-ужином поглядываю. Обзоры всякие, стримы. Внешность фактурная? Я всю жизнь работал в газете, перед камерой держаться не умею. Да и что рассказывать, в камеру-то? Про то, как я раскрутил дело развесистого треста Мельникова-младшего, а потом, когда его уже повязали, меня его быки по городу гоняли, чтобы научить не совать свой длинный нос в чужие дела? Или про то, как я пробрался под видом пациента в психушку, чтобы репортаж написать? Или…
Сережа продолжал говорить. Сыпал терминами на современном, размахивал руками, рисуя радужные перспективы. Еще пара минут, и он начнет писать бизнес-план осколком кирпича на темно-сером бетоне. Захотелось выматериться. Сдержался. Он и правда хороший парень, просто время неудачное. Вот сдам материал, вернусь домой, выдохну. Обдумаю все как следует.
— Я даже сначала не поверил, что Лео вас уволил, — сказал Сережа. — Как так-то? Вы же всегда были таким… незыблемым, что ли.
— Ага, — я горько усмехнулся. — По земле еще динозавры бегали, а я уже в газете работал.
— А почему вы не стали главным редактором? — вопрос Сережи отразился от бетонных стен цеха и посыпался битым стеклом прямо мне в душу.
«Журналистом? И какую карьеру ты сделаешь?» — спросила мама, когда мне было шестнадцать.
«Смотри, тут вакансия выпускающего редактора, может позвонишь?» — спросила жена, когда мне было тридцать.
«В сорок лет уже неприлично бегать по заданиям, как студент!» — сказала бывшая жена, когда мне было сорок.
«Вы уволены!» — сказал Лео вчера. Когда мне пятьдесят.
— Смотри, какая конструкция! — я зашагал в сторону ломаного клубка из ржавых арматурин. — О, тут есть лестница. Как думаешь, сверху хорошие кадры получатся?
— Ржавое все, — гладкий лоб Сережи покрылся складками, обозначающими мыслительный процесс. — Давайте я дрона расчехлю. Видос должен отличным получиться.
— Нафига нам видос, мы же газета? — спросил я.
— Так для канала в телеге же, — Сережа раскинул свои длинные руки в стороны. — Наши читатели очень любят бэкстейджи.
Канал в телеге. Фидбэк из соцсетей. Рассылка в мессенджерах.
Рррррр… Я снова почувствовал себя стариком, который ловит блох в свитере. Черт возьми, когда, вот когда мир успел так измениться? Я пришел в «Молодежную правду» сразу после универа, и работал в ней без малого тридцать лет. С небольшим перерывом в девяносто шестом, когда пытался затеять свой бизнес. Я всегда был газетчиком, всегда в гуще событий, всегда держал руку на пульсе! Был всеми руками за, когда у газеты появилась электронная версия. А сейчас… Сейчас вдруг осознал, что безнадежно отстал. Редакция изменилась, ее заполнили новые лица, вертлявые девицы в разноцветными волосами, парни в дредах, пыхающие вейпами. Медиапространство. Инфополе. Целевая аудитория…
— Хочу сам посмотреть, — сказал я и направился к ржавой лестнице.
— Может не надо, Жан Михайлович? — голос Сережи звучал испуганно. — Там такое все хлипкое… Давайте лучше дроном, а?
«Да пошел ты в жопу!» — подумал я. Я был единственным во всей редакции, кого называли на вы. Мамонт, мля. Мастодонт. Ходячее живое ископаемое.
Я взялся за покрытую ржавой слизью ступеньку. Пальцам сразу стало холодно. Да и пофиг. Не холодно же мне было сидеть в засаде за гаражами зимней ночью. Не испугался же я перестрелки на «Сковородке», когда надо было досмотреть до конца разборку между «мельницей» и «сухачами». И сатанистов придурочных не испугался на кладбище. Выследил, когда менты руки умыли уже, чтобы найти, кто это собачек похищает.
Я начал подниматься. Ботинки скользили. Надо было зимние кроссовки надеть, пофиг, что снега до сих пор нет.
— Жан Михайлович, не надо! — крикнул снизу Сережа.
«Надо, Сережа, надо!» — подумал я, выбираясь на первую промежуточную площадку. Эффектно, да. Черная клякса старого пожара была сверху выглядела как след от взрыва. Железный хлам бывших станков и конвейерных лент смотрелся фигурами безумного тетриса. Я посмотрел наверх. Какая тут высота, интересно?
— Спускайтесь, Жан Михайлович! — жалобно запричитал Сережа. Как они выживают вообще, это поколение? Чуть что похожее на опасность — бежать. Чуть настроение качнулось — в аптеку за антидепрессантами. Намек на проблемы — к психотерапевту…
Я принялся штурмовать следующий лестничный пролет. Металлические перекладины опасно поскрипывали, но вроде держались. Со злобой почувствовал, что колени мои протестуют против таких физических упражнений и поскрипывают тоже. В такт ржавым ступенькам. Замерзшие пальцы так уже плоховато гнулись. Какого черта я перчатки не надел? В кармане же лежат, сунул перед выходом…
Вторая площадка. Снизу окна в цехе выглядели узкими полосами под потолком. На деле же каждое из них было выше человеческого роста. В раме застряли серые от грязи осколки стекол. Мерзкий пронзительный ветерок швырнул мне в лицо горсть мокрого снега. Уже тает, начал припорашивать. Напротив окна росло дерево. Все в засохших коричневых листьях, какое-то больное на вид. Как оно вообще здесь оказалось, неужели выросло за то время, пока завод был заброшен? Я посмотрел на цех. Да, разруха… Отличные кадры бы получились, зря Сережа боится сюда залезть.
Последний пролет. Лестница выглядит так себе. Одной ступеньки не хватает, другая явно скоро отвалится. Может, не лезть выше?
— Жан Михайлович? — раздался снизу голос Сережи. Как серпом по яйцам! Что значит, не лезть? Раз начал, то долезу до самой верхотуры! А там и на крышу можно выбраться, вон он люк…
Мне не хватило какого-то сантиметра. Думал, что хватаюсь за поручень на верхней площадке, но пальцы скользнули по ржавой пустоте. Раздался заунывный скрежет, и как в замедленном кино вся эта металлическая конструкция начала складываться.
Гладкие подошвы ботинок соскользнули со ступеней, пару секунд я трепыхался на одной руке, пытаясь найти еще хотя бы одну точку опоры. Но потом вставший на дыбы железный богомол ржавой лестницы стряхнул меня с еще одним натужным скрипом.
Я падал.
Бесконечно долгое мгновение, за которое, по идее, я должен был увидеть всю свою жизнь.
Неужели все, а?
Погибший с мечом в руке викинг попадает в вальгаллу, где его ждут бесконечные пирушки с пышнотелыми валькириями по вечерам, а днем сражаются в свое удовольствие. А куда попадает после смерти журналист, если погиб с пером в руке?
Я громко захохотал, поняв, что в последний момент своей жизни судорожно пытаюсь нащупать в своем кармане авторучку.
