Читаем без скачивания Мегрэ и мертвец - Жорж Сименон

— Алло, Жанвье?.. Можешь возвращаться, старина. Через полчаса они курили вдвоем в кабинете комиссара.

— Ты хоть позавтракал?

— Съел порцию сосисок с капустой в «Пушке». Мегрэ успел поднять на ноги велопатрули и постовых. Парижане, заполнявшие магазины, теснившиеся на тротуарах, вливавшиеся в кино и на станции метро, ничего не замечали, хотя сотни глаз уже буравили толпу, задерживаясь на бежевых плащах и серых шляпах.

В пять часов, когда оживление в квартале Шатле достигло максимума, опять ударил ливень. Мостовая заблестела, вокруг фонарей появились ореолы, и через каждые десять метров прохожие на тротуарах поднимали руку, ловя такси.

— Содержатель «Погребов Божоле» дает ему от тридцати пяти до сорока лет. Хозяин «Вогезского табака» — около тридцати. Он бритый, лицо розовое, глаза светлые. Сказать, что он собой представляет, пока не берусь. Мне ответили: «Человек как все».

В шесть позвонила г-жа Мегрэ: к обеду придет ее сестра; ей надо удостовериться, не опоздает ли муж, а заодно попросить его по дороге домой завернуть к кондитеру.

— Подежуришь до девяти? Потом тебя сменит Люкас — я ему скажу.

Жанвье согласился. Оставалось одно — ждать.

— Кому бы я ни понадобился, пусть звонят прямо ко мне домой.

Мегрэ не забыл завернуть к кондитеру на авеню Республики, единственному в Париже, у кого, по мнению г-жи Мегрэ, пекут настоящие наполеоны. Расцеловался со свояченицей, от которой, как всегда, пахло лавандой. Они пообедали, и комиссар позволил себе стаканчик кальвадоса. Прежде чем проводить Одетту до метро, он позвонил на службу.

— Люкас?.. Ничего нового?.. Ты в моем кабинете?.. Люкас, развалившись в собственном кресле Мегрэ и закинув ноги на стол, несомненно что-нибудь читает.

— Ну, дежурь, старина. Доброй ночи.

Когда Мегрэ возвращался от метро, бульвар Ришар-Ленуар был пустынен, и шаги гулко разносились в воздухе. Внезапно комиссар услышал, что сзади кто-то идет Он вздрогнул и невольно обернулся, потому что как раз думал о муже Нины: быть может, ему даже в этот час все еще приходится тревожно шагать по улицам, избегая неосвещенных мест, ища хоть относительной безопасности в кафе и барах.

Уснул Мегрэ раньше, чем жена, — так по крайней мере уверяла она потом, как вечно уверяла, что он хранит; когда телефон нарушил сон комиссара, будильник на ночном столике показывал двадцать минут третьего. Звонил Люкас.

— Может, я зря беспокою вас, шеф. Пока что мне известно немногое. Наружная служба сообщает, что на площади Согласия найден труп… Рядом с набережной Тюильри… Значит, подследственно Первому округу… Я позвонил в комиссариат, чтобы тело не трогали… Что?.. Хорошо, посылаю за вами такси.

Глядя, как муж натягивает брюки и не может найти рубашку, г-жа Мегрэ вздохнула:

— Как считаешь, это надолго?

— Не знаю.

— Неужели нельзя послать кого-нибудь из инспекторов?

Комиссар распахнул в столовой буфет, и она поняла, что он нацедил себе стопку кальвадоса. Затем муж вернулся за трубками: забыл их захватить.

Такси уже ожидало Мегрэ. Большие Бульвары были безлюдны. Над зеленоватым куполом Оперы плыла огромная, необыкновенно яркая луна. На площади Согласия, около сада Тюильри, впритык к тротуару стояли две машины и сновали люди.

Первое, что заметил комиссар, выбравшись из такси, был бежевый плащ, казавшийся темным пятном на серебряном тротуаре. Полицейские в пелеринах раздались по сторонам, инспектор из Первого округа заторопился навстречу Мегрэ, и комиссар проворчал:

— Это был не розыгрыш. Беднягу-таки достали. Совсем рядом слышался прохладный плеск Сены, и машины, вылетавшие с улицы Руайяль, бесшумно скользили к Елисейским полям. В ночи ярко пылала красная вывеска «Максима».

— Удар ножом, господин комиссар, — доложил инспектор Леке, давний знакомый Мегрэ. — Труп мы не увезли — ждали вас.

Почему с первой минуты Мегрэ почувствовал: тут что-то не так?

Площадь Согласия с белой иглой обелиска посередине чересчур просторна, открыта, освещена. Она как-то не вяжется с утренними телефонными звонками, с «Погребами Божоле», «Вогезским табаком», «Четырьмя сержантами» на бульваре Бомарше. До последнего своего звонка, до записки, оставленной в почтовом отделении на улице Фобур-Сен-Дени, покойный держался в пределах района с узкими и людными улочками. Разве тот, кто чувствует, что его преследуют, что за ним по пятам идет убийца и с минуты на минуту его настигнет смертельный удар, ринется на чуть ли не космический простор площади Согласия?

— Вот увидите: он убит не здесь.

Подтвердилось это час спустя, когда полицейский Пьебеф, дежуривший у ночного кабаре на улице Дуэ, представил свое донесение.

У кабаре остановилась машина, из которой вышли двое мужчин в смокингах и две дамы в вечерних туалетах. Все четверо были в отличном настроении и малость навеселе, особенно один из них; дойдя с остальными до дверей, он вдруг вернулся обратно.

— Не знаю, сержант, правильно ли я делаю, рассказывая вам об этом: будет жаль, если нам испортят вечер… Ну да ладно!.. Используйте то, что я скажу, как сочтете нужным… Только что, когда мы пересекли площадь Согласия, перед нами остановилась машина. Нашу вел я, решил, что у передних авария, и затормозил. Но они что-то вытащили из салона и положили на тротуар. Думаю, что труп. Это был желтый «Ситроен», номер парижский, последние цифры — тройка и восьмерка.

Глава 2

С какого момента муж Нины превратился в «мертвеца комиссара Мегрэ», как его прозвали в уголовной полиции? Пожалуй, с первой же их встречи, если можно так выразиться, этой ночью на площади Согласия. Во всяком случае, поведение комиссара поразило инспектора Леке. В чем оно было не совсем обычным — объяснить трудно. В полиции привыкли к насильственной смерти, к самым неожиданным преступлениям, к трупам, к которым относятся с профессиональным безразличием, а подчас и отпускают на их счет шуточки казарменного пошиба. К тому же Мегрэ не выказал волнения в полном смысле этого слова.

Но почему, например, он не начал с самого простого — не наклонился над телом? Нет, он несколько раз пыхнул трубкой и остался среди полицейских в мундирах, разговаривая с Леке и поглядывая на молодую даму в парчовом платье и норковом манто, которая вышла из очередной машины в обществе двух мужчин и, вцепившись в рукав одного из них, ждала, словно вот-вот случится что-нибудь еще.

Лишь спустя некоторое время комиссар медленно приблизился к распростертому на асфальте телу в бежевом плаще и все так же медленно склонился над ним, словно над родственником или другом, как позднее рассказывал инспектор Леке. А когда Мегрэ выпрямился с нахмуренным лицом и — это сразу почувствовалось, — весь кипя от ярости, спросил таким тоном, как будто возлагал на окружающих ответственность за случившееся:

— Кто это сделал?

Кулаками или ногами — трудно сказать, но до или после удара ножом пострадавшего жестоко били: лицо вспухло, губа рассечена, голова с одной стороны совершенно обезображена.

— Сейчас придет фургон из морга, — доложил Леке. Не изуродуй убийцы покойника, лицо у него было бы самое заурядное — моложавое, веселое. Даже после смерти оно дышало какой-то наивностью. Почему даму в норковом манто взволновало не это, а нога в сиреневом носке? Конечно, разутая нога на тротуаре рядом с другой в черном шевровом полуботинке — это несколько смешно. Это наводит на мысль о наготе, интимности. В этом не ощущается ужас смерти. Мегрэ отошел в сторону и метрах в шести-семи от тела подобрал на тротуаре второй полуботинок. Потом опять замер в ожидании, не выпуская трубки изо рта. К группе, перешептываясь, присоединялись новые любопытные. Наконец к тротуару подкатил фургон, и два санитара подняли тело. Крови под ним не оказалось.

— Леке, донесение направите мне.

Мегрэ сел в кабину фургона и уехал. Не означало ли это, что он как бы вступил во владение мертвецом? Так длилось всю ночь. Утром тоже ничего не переменилось. Со стороны казалось, что труп принадлежит Мегрэ, что этот мертвец — его. Комиссар распорядился, чтобы Мер, один из специалистов отдела идентификации, ждал его в Институте судебной медицины. Мере был молод, худ, высок, никогда не улыбался и прятал робкие глаза за толстыми стеклами очков.

— Приступай, малыш.

Мегрэ вызвал также доктора Поля — тот прибудет с минуты на минуту. Если не считать безвестных трупов» подобранных в Париже за последние дни и покоившихся теперь в боксах холодильника, кроме комиссара и Мерса в морге находился только сторож.

Свет был резкий, слова скупые, движения точные. Оба походили на старательных рабочих, выполняющих сложное ночное задание. В карманах почти ничего: пакет табака, книжечка папиросной бумаги, коробок спичек, дешевый перочинный нож, дверной ключ старинной формы, карандаш, платок без метки, немного мелочи, но ни бумажника, ни документов, удостоверяющих личность Мере осторожно, одну за другой, брал вещи, укладывая каждую в отдельный мешок из вощеной бумаги, и накрепко завязывал его. То же он проделал с рубашкой, ботинками, носками. Все они были довольно дешевые. На пиджаке обнаружилась метка магазина готового платья на Севастопольском бульваре; брюки — поновее — были другого цвета.