«Если король предложит изменить какое-нибудь издавна установленное правило, то всем англичанам без исключения покажется, будто их лишают жизни». Иностранцы, или «чужеземцы», как величали их островные англичане, вызывали раздражение и негодование и потому обыкновенно жили тесными землячествами, главным образом в Лондоне, городе более космополитичном, нежели остальная страна, или в Восточной Англии, где селились многие фламандские ткачи.
Бургундский хронист Филипп де Коммин видел в англичанах людей вспыльчивых, грубоватых и непостоянных, из которых, однако, выходят отменные, храбрые солдаты. В сущности, он считал их воинственные наклонности одной из главных причин войн Алой и Белой розы. Он полагал, что когда они не могут сражаться с французами, то начинают воевать друг с другом.
На многих иностранцев глубокое впечатление производил английский уровень жизни. Один венецианец отмечал, что всякий здесь носит роскошные одеяния, за трапезой поглощает горы яств и выпивает море пива, эля и вина. Английский ростбиф, по словам Полидора Вергилия, «не знает себе равных». Венецианский посланник был в качестве почетного гостя приглашен на пир, который давал лорд-мэр Лондона; сей пир длился десять часов и собрал более тысячи человек. Впрочем, особенно его поразило, что проходил пир в абсолютном молчании. Такая подчеркнутая сдержанность отражает тогдашнюю одержимость англичан хорошими манерами и этикетом. Свита венецианца, глубоко потрясенная, не могла не отметить исключительную вежливость островитян.
Северян и южан считали двумя различными народами, причем южанам приписывали бóльшую ученость и более высокий уровень образования, цивилизованность, склонность к измене и предательству, даже трусость и говорили, что они скорее напоминают гомеровского героя Париса, нежели мужественного Гектора. Северян же полагали дерзкими, горделивыми, жестокими, воинственными, охотно прибегающими к насилию, алчными, грубыми и неотесанными. Они имели печальную славу отъявленных грабителей, несомненно, из-за своего дикарского образа жизни, ибо если южане наслаждались роскошью, то северяне, испытывая вечную нужду, влачили жалкое существование. В итоге южане боялись северян в той же мере, в какой северяне негодовали на южан.
Как и сегодня, язык был представлен в форме местных диалектов, однако в XV столетии они отличались друг от друга настолько, что даже жители Кента и лондонцы с трудом понимали друг друга. Общество было обособленным и замкнутым, характеризовалось специфическими локальными чертами, а тогдашние англичане именовали своей «страной» управляемое местным феодалом или королевским шерифом графство, в котором жили; англичан, проживавших за пределами этих графств, они считали иностранцами.
Большинство путешественников, прибывавших в Англию из континентальной Европы, отмечали белоснежную, словно алебастр, оттеняемую нежным румянцем красоту и обаяние англичанок, а многих поражала их дерзость и готовность сделать первый шаг. Богемский путешественник Николай Поппель обнаружил, что «стоит только их желаниям пробудиться, как они обращаются в истинных дьяволиц». Впрочем, и его, и других чужеземцев восхищал английский обычай целовать знакомца в уста вместо приветствия: «В Англии рукопожатие, принятое в прочих странах, заменяют лобзанием».
В XV веке Западная Европа считала себя единой сущностью, а связующим началом выступала Вселенская католическая церковь и философия божественного миропорядка. Всякий, кто жил на исходе Средневековья, придерживался глубоко укоренившегося мнения, что общество также устроено Господом во благо человечеству, и эту концепцию божественного миропорядка принято было представлять в виде иерархической пирамиды, вершину которой образовывал Господь Вседержитель, ярус непосредственно под ним занимали монархи, далее, на нисходящих ступенях, располагались аристократы и князья церкви, рыцари и мелкопоместные дворяне-джентри, юристы и представители различных профессий, торговцы и йомены, а основанием пирамиды служила огромная масса крестьян. Любому человеку та или иная ступень в этой иерархии отводилась при рождении, и счастлив был тот, кто не подвергал сомнению свое место в жизни.
Божественный закон был изначальным, неколебимым законом мироздания, ниспосланным как откровение в Священном Писании, а также в боговдохновенном каноническом и гражданском праве, которое составляло опору церкви и государства. Власть, данная Господом, считалась священной и неприкосновенной. Мира и порядка можно было достичь, только когда все классы общества пребывали в гармонии друг с другом. Нарушение порядка, например ересь, мятеж или стремление занять место выше того, что указал Господь, рассматривалось как проявление сатанинских козней и, соответственно, как смертный грех. Одну из главных обязанностей короля часто видели в умении добиться, чтобы каждый его вассал жил именно так, как полагалось на отведенной ему по рождению ступени общественной иерархии. Принятые в этот период законы против роскоши, регламентирующие платье и поведение, предназначались для того, чтобы сохранить общественный порядок; необходимость в подобных законах свидетельствует о том, что некоторые традиционные идеалы уже подвергались сомнению.
К концу XIV века структура английского феодального общества стала обнаруживать признаки распада в результате социальной революции, вызванной «черной смертью». В XV веке единство христианского мира оказалось подорвано растущим недоверием к институту папства и церкви в целом, а также быстро развивающимися в странах Западной Европы националистическими тенденциями. Кроме того, европейцы все чаще задавались вопросом: так ли уж непогрешим привычный идеал общественного порядка? Предводители крестьянского восстания 1381 года вопрошали: «Когда за плугом шел Адам, / а Ева пряла, то каким / они служили господам?»[4] В следующем столетии новые товарно-денежные отношения, выросшие на почве торговли и частного предпринимательства, породили зачатки капитализма, и в то же время прежняя, основанная на сельском хозяйстве экономика стала изменяться, откликаясь на новые хозяйственные потребности.
Эти изменения происходили не мгновенно. Порядок, навязанный обществу церковью и государством, в XV веке оставался могущественной силой. Церковь Англии тогда была частью «христианской республики» католической Европы, а значит, подчинялась папским законам и платила Апостольскому престолу налоги. Впрочем, князья церкви обладали меньшей властью, чем в прежние века, и постепенно уступали место светским феодалам в результате секуляризации государственного управления. Власть епископов была по своей природе скорее судебной, нежели духовной, и многие из них вели роскошный образ жизни, по мнению современников никак не соответствующий тому идеалу, что завещал Иисус Христос.
XV век был эпохой, когда внутри католической церкви Англии обозначились глубокие противоречия. С одной стороны, этот период был отмечен всплеском интереса к проповедям, пастырским наставлениям, благочестивому морализаторству и мистицизму; с другой стороны, еретики-лолларды, вдохновленные учением Джона Уиклифа, обрушивались на церковь с резкой критикой, обличая творимые ею злоупотребления и даже подвергая сомнению ее авторитет в духовной сфере. Взгляды лоллардов привлекали беднейшие слои населения, но столь беспощадно искоренялись несколькими поколениями королей, что в большинстве областей Англии их влияние едва ли не исчезло вовсе.
Рост антиклерикальных настроений означал, что духовенство часто становилось жертвой беззакония, распространившегося в ту эпоху повсеместно, а в судах рассматривалось множество насильственных преступлений против лиц духовного звания.
Религиозная вера оставалась столь же живой и глубокой, как и прежде.
