по шее, по груди, по его красному халату, и густыми каплями падала на пол. С ним что-то случилось - можно было подумать, искусали не меня, а его.
Шатаясь, он вернулся на свой красный диван, сел на него, и его ноги быстро заелозили взад-вперед по паркету.
Я вспомнил фильм Тарковского "Андрей Рублев", где показывали старинную казнь - монаху заливали в рот расплавленный металл. Все время перед экзекуцией монах страшно ругал своих палачей, но после того, как они влили металл ему в глотку, не произнес больше ни слова, и только дергался всем телом. Страшнее всего было именно его молчание. Таким же страшным показалось мне молчание моего собеседника.
Не переставая дрыгать ногами, он сунул руку в карман халата, достал маленький никелированный пистолет и быстро выстрелил себе в голову - в бок цилиндрической маски, скрывавшей его лицо. Его голова качнулась из стороны в сторону, рука с пистолетом упала на диван, и он замер.
Тут я почувствовал в своей шее, под челюстью, какое-то слабое движение.
Больно не было - словно мне вкололи анестезию, - но было противно и жутко. Я уже терял сознание, и происходящее ощущалось все слабее. Меня неудержимо клонило в сон.
Брама сказал правду. Мне стало грезиться прошлое - словно в голове обнаружился маленький уютный кинозал, где начался просмотр документального фильма про мое детство. Как странно, думал я, ведь с самого начала я боялся вампиров…
СОЛНЕЧНЫЙ ГОРОД
С рождения я жил вдвоем с матерью в Москве, в доме профкома драматургов у метро "Сокол". Дом был высшей советской категории - из бежевого кирпича, многоэтажный и как бы западного типа. В таких селилась номенклатура ЦК и избранные слои советской духовной элиты - вокруг всегда было много черных "волг" с мигалками, а на лестничных клетках в изобилии встречались окурки от лучших американских сигарет. Мы с матерью занимали небольшую двухкомнатную квартирку вроде тех, что в закатных странах называют "one bedroom".
В этой самой bedroom я и вырос. Моя комната задумывалась архитектором как спальня - она была маленькой и продолговатой, с крохотным окном, из которого открывался вид на автостоянку. Я не мог обустраивать ее по своему вкусу: мать выбирала расцветку обоев, решала, где должна стоять кровать, а где стол, и даже определяла, что будет висеть на стенах. Это приводило к скандалам - однажды я обозвал ее "маленькой советской властью", после чего мы не говорили целую неделю.
Обиднее этих слов для нее невозможно было придумать. Моя мать, "высокая худая женщина с увядшим лицом", как однажды описал ее участковому сосед-драматург, когда-то принадлежала к диссидентским кругам. В память об этом гостям часто прокручивалась магнитофонная пленка, где баритон известного борца с системой читал обличительные стихи, а ее голос подавал острые реплики с заднего плана.
Баритон декламировал:
— Ты в метро опускаешь пятак, Двое в штатском идут по пятам. Ты за водкой стоишь в гастроном, Двое в штатском стоят за углом…
— А это прочти, про хуй с бровями и Солженицына! - вставляла молодым голосом мать.
Так я впервые услышал матерное слово, которое благополучные дети перестроечной поры обычно узнавали от хихикающих соседей по детсадовской спальне. Каждый раз при прослушивании мама поясняла, что мат в этом контексте оправдан художественной необходимостью. Слово "хуй" было для меня даже загадочнее слова "контекст" - за всем этим угадывался таинственный и грозный мир взрослых, по направлению к которому я дрейфовал под дувшим из телевизора ветром перемен.
Правозащитная кассета была записана за много лет до моего рождения; подразумевалась, что мать отошла от активной борьбы из-за замужества, которое и увенчалось моим появлением на свет. Но материнская близость к революционной демократии, озарившая тревожным огнем мое детство, была так и не замечена впавшим в маразм советским режимом.
Справа от моей кровати стену украшали две маленьких картины. Они были одинакового размера (сорок сантиметров в ширину, пятьдесят в высоту - первое, что я измерил линейкой из набора "подарок первокласснику"). Одна изображала лимонное деревце в кадке, а другая - такое же апельсиновое.
Различались только цвет и форма плодов: вытянутые желтые и круглые оранжевые.
А прямо над кроватью висел плетеный веер в форме сердца. Он был слишком большим, чтобы им обмахиваться. Во впадине между сердечными буграми была круглая ручка, из-за которой веер казался похожим на гигантскую летучую мышь с маленькой головкой. В центре он был подкрашен красным лаком.
Мне казалось, что это летающая собака-вампир (я читал о таких в журнале "Вокруг Света"), которая оживает по ночам, а днем отдыхает на стене. Выпитая кровь просвечивала сквозь ее кожу, как сквозь брюшко комара, поэтому в центре веера было красное пятно.
Кровь, как я догадывался, была моя.
Я понимал, что эти страхи - эхо историй, которых я наслушался в летних лагерях (из смены в смену они повторялись без изменений). Но кошмары регулярно заставляли меня просыпаться в холодном поту. Под конец дошло до того, что я стал бояться темноты - присутствие распластавшейся на стене собаки-вампира было физически ощутимо, и следовало включить свет, чтобы заставить ее снова стать веером из пальмовых листьев. Матери жаловаться было бесполезно. Поэтому я ограничился тем, что втайне от нее приклеил веер к обоям клеем "Момент". Тогда страх прошел.
Свою первую схему мироздания я тоже вывез из летних лагерей. В одном из них я видел удивительную фреску: плоский диск земли лежал на трех китах в бледно-голубом океане. Из земли росли деревья, торчали телеграфные столбы и даже катил среди нагромождения одинаковых белых домов веселый красный трамвай. На торце земного диска было написано "СССР". Я знал, что родился в этом самом СССР, а потом он распался. Это было сложно понять. Выходило, что дома, деревья и
