что дорога у вампиров одна. И гулять по ней можно только в одну сторону, хоть с лампой, хоть без.
И он засмеялся.
— Теперь мне пора, - сказал он. - Встретимся во время великого грехопадения.
Я решил, что Митра шутит.
— Что это такое?
— Это нечто вроде экзамена на право быть вампиром.
— У меня неважно с экзаменами, - сказал я. - Я их проваливаю.
— Никогда не вини себя в том, в чем можно обвинить систему. Ты написал очень хорошее сочинение, искреннее и свежее. Оно даже свидетельствует о твоем литературном таланте. Просто на вершине Фудзи ждали других улиток.
— Ты меня укусил? - догадался я.
Он кивнул, сунул руку в карман и вынул узкую, с сигарету размером стеклянную трубку, закрытую с обеих сторон пластмассовыми втулками. В ней было несколько капель крови.
— Эта твое личное дело. С ним ознакомятся и другие. Наши старшие.
И он выразительно посмотрел куда-то вверх.
— Теперь о бытовых проблемах. В секретере деньги, которые могут тебе понадобиться. Еду тебе будут приносить из ресторана внизу. Домработница будет убирать здесь два раза в неделю. Если что-то нужно, купи.
— Куда я пойду с такой рожей? - спросил я и кивнул на свое отражение.
— Это скоро пройдет. А я распоряжусь, чтобы тебе привезли все необходимое. Одежду и обувь.
— Сказать размер?
— Не надо, - ответил он и цокнул языком. - Я знаю.
ЭНЛИЛЬ
В детстве мне часто хотелось чудесного. Наверно, я бы не отказался стать летающим тибетским йогом, как Миларепа, или учеником колдуна, как Карлос Кастанеда и Гарри Поттер. Я согласился бы и на судьбу попроще: стать героем космоса, открыть новую планету или написать один из тех великих романов, которые сотрясают человеческое сердце, заставляя критиков скрипеть зубами и кидаться калом со дна своих ям.
Но стать вампиром… Сосать кровь…
Ночью меня мучили кошмары. Я видел своих знакомых -они оплакивали мою беду и извинялись, что не смогли мне помочь. Ближе к утру мне приснилась мать. Она была грустной и ласковой - такой я давно не помнил ее в жизни.
Прижимая к глазам платок с гербом баронов фон Шторквинкель, она шептала:
— Ромочка, моя душа стерегла твой сон над твоей кроваткой. Но ты приклеил меня к стене клеем "момент", и я ничем не смогла тебе помочь!
Я не знал, что ответить - но на помощь пришел язык, который внимательно смотрел эти сны вместе со мной (для него, похоже, не было особой разницы между сном и явью):
— Извините, но вы не его мама, - сказал он моим голосом. - Его мама сказала бы, что он этот клей нюхает.
После этого я проснулся.
Я лежал в огромной кровати под расшитым коричнево-золотым балдахином.
Такая же коричнево-золотая штора плотно закрывала окно; обстановка была, что называется, готичной. На тумбе рядом с кроватью стоял черный эбонитовый телефон, стилизованный под пятидесятые годы прошлого века.
Я встал и поплелся в ванну.
Увидев себя в зеркале, я отшатнулся. Половину моего лица занимали черно-лиловые синяки вокруг глаз, какие бывают при сотрясении мозга. Вчера их не было. Они выглядели жутко. Но все остальное было не так уж плохо.
Кровь я отмыл еще вечером; на шее под челюстью осталась только черная засохшая дырка, похожая на след проткнувшего кожу гвоздя. Она не кровоточила и не болела - было даже странно, что такая маленькая ранка могла причинить мне такую жуткую боль.
Мой рот выглядел как раньше, за исключением того, что на припухшем небе выступил густой оранжевый налет. Область, где он появился, слегка онемела.
Дыры на месте выпавших клыков жутко зудели, и в черных ранках видны были сахарно-белые кончики новых зубов - они росли неправдоподобно быстро.
Ядро внутри уже не мешало - хотя никуда не исчезло. За ночь я почти привык. Я чувствовал равнодушную отрешенность, словно все происходило не со мной, а с каким-то другим человеком, за которым я следил из четвертого измерения. Это придавало происходящему приятную необязательность и казалось залогом незнакомой прежде свободы - но я был еще слишком слаб, чтобы заниматься самоанализом.
Приняв душ, я принялся за осмотр квартиры. Она поражала размерами и мрачной роскошью. Кроме спальни и комнаты с картотекой, здесь была комната-кинозал с коллекцией масок на стенах (среди них были венецианские, африканские, китайские и еще какие-то, которых я не смог классифицировать), и еще что-то вроде гостиной с камином и креслами, где на самом почетном месте стоял антикварный радиоприемник в корпусе красного дерева.
Была еще одна комната, назначения которой я так и не смог понять - даже не комната, а, скорее, большой чулан, пол которого покрывали толстые мягкие подушки. Его стены были задрапированы черным бархатом с изображением звезд, планет и солнца (у всех небесных тел были человеческие лица - непроницаемые и мрачные). В центре чулана висела конструкция, напоминающая огромное серебряное стремя. Это была перекладина, прикрепленная к изогнутой металлической штанге, которая висела на спускающейся с потолка цепи. Из стены торчал металлический вентиль, поворачивая который, можно было опускать и поднимать штангу над подушками. Зачем нужно такое устройство, я не мог себе представить. Разве для того, чтобы поселить в чулане огромного попугая, любящего одиночество… Еще на стенах чулана были какие-то белые коробочки, похожие на датчики сигнализации.
Комната с картотекой, где застрелился Брама, была мне по крайней мере знакома. Я уже провел в ней немало времени, поэтому чувствовал себя вправе изучить ее детальнее.
Это, видимо, был рабочий кабинет прежнего хозяина - хотя в чем могла заключалась его работа, сказать было трудно. Открыв наугад несколько ящиков в картотеке, я обнаружил в них пластмассовые рейки с обоймами пробирок, закрытых черными резиновыми
