Париями, в строгом смысле слова, мы будем считать только тех поставленных брахманами вне закона отверженцев, которые живут за чертой человеческого общества, в болотах, пустынях, лесах. Этих людей обычно называют париями джунглей.
Известный знаток Индии Дюбуа дает такую характеристику этих людей:
«В лесах Малабарского берега встречаются племена, которые считаются стоящими намного ниже диких зверей, разделяющих с ними эти глухие места. Им не позволяется даже строить себе хижины, чтобы защитить себя от непогоды. Они сооружают себе только навесы на четырех бамбуковых столбах, со всех сторон открытые; эти навесы еще кое-как защищают от дождя, но никак не могут защитить от ветра. Многие из них сооружают себе что-то вроде гнезд среди самых густых зарослей, и в этих гнездах укрываются на ночь, словно какие-то хищные птицы. По проезжим дорогам, даже по тропинкам, они никогда не осмеливаются ходить. Вообще, если они заметят издали кого-нибудь, идущего к ним навстречу, то обязаны предупредить его особым криком, сами же должны обойти место встречи стороной. Они не имеют права сходится с людьми других каст ближе чем на сто шагов. Если кто-нибудь, чем бы то ни было вооруженный, встречает на своем пути одного из этих несчастных, то имеет право убить его тут же на месте, не неся за это никакой ответственности. Эти парии, или пандии, как их называют, ведут совершенно одичалую жизнь и не имеют никаких сношений с остальными людьми».
Дюбуа удалось посетить одно из тайных убежищ, где ютились эти несчастные. Это был жалкий шалаш, и, чтобы войти в него, пришлось опустится на четвереньки.
«И вот я вполз в это отвратительное логово. Я держал около рта платок, смоченный в крепком уксусе, и это отчасти охраняло мое дыхание от того ужасающего смрада, который охватил меня со всех сторон. Внутри шалаша прямо на голой земле лежал какой-то скелет, у которого под головой не было даже ни камня, ни куска дерева, чтобы заменить подушку. На этом несчастном было только истерзанный кусок какой-то рвани, который далеко не мог прикрыть всего его тела. Я сел на землю рядом с этим человеком, и первые слова, которые он произнес слабым умирающим голосом, были: „Я умираю от голода и холода“».
Конечно, не все парии живут так, как этот несчастный, но лишь немногие из них имеют обеспеченный кусок хлеба на завтрашний день. Но это только те, которые здоровы, а тем, кому случается захворать, почти неминуемо попадают в такое же положение, в каком Дюбуа нашел этого несчастного. Больного все покидают, никто о нем не заботится. Даже родной сын не уделит больному отцу ни крошки из того скудного запаса кореньев и трав, который он насобирает за день в лесу.
В некоторых областях Индии париям дозволяют строить деревни и, следовательно, соединяться в общины, под условием, однако же, чтобы эти селения располагались в уединенных местах, вдали от селений кастовых людей. Но эти грубые зачатки общественной жизни мало облегчают положение париев. Они прежде всего не имеют права собственности на землю, которую заняли под свое жилище, так что люди из ближайшей деревни с кастовым населением могут придти и занять их землю, а их самих прогнать. Случается, что так и делают, в особенности в тех случаях, когда парии расчистят окружающую их селение землю и произведут на ней посев. Поэтому-то парии никогда не приступают к обработке земли, если не уверены самым положительным образом, что жатва их посева достанется им, а не другому.
Среди этой беспрерывной борьбы за жизнь дух семьи, конечно, не мог развиться у парии джунглей, как и у парии городского. Но все-таки нравы парии дикаря несколько мягче, чем парии городского, и его нравственность не так далеко отступает от законов природы, как у его вконец развращенного сородича. Он соблюдает кое-какие кастовые различия, которые напоминают собой что-то древнее, отдаленное; быть может, это пережиток тех попыток удержаться за цивилизованную жизнь, какие делали еще его предки-чандалы. Между тем пария городской утратил всякое представление о своем прошлом, и в его памяти не живет ровно ничего из остатков прошлого. Даже поэтическое чувство, высоко развитое у восточных народов, и то проявляется у парии джунглей. Он, например, помнит множество древних песней, сказок, басен, прибауток, героических рассказов, и хотя большей частью не понимает их смысла, но знает их наизусть, декламирует и напевает. Совокупность всех этих произведений свидетельствует о том, что у его предков существовала обширная устная литература, явно указывающая на гораздо более высокий уровень духовного развития, чем у современного парии. В этой литературе сохранилось даже несколько драматических произведений, являющихся по своему содержанию сатирами на людей касты, и конечно, по преимуществу на жрецов. Судя по совершенству стиля, по идеям и по исполнению, эти вещи, вероятно, были сочинены какими-нибудь брахманами, изгнанными из своей касты и изливавшими в этих сатирах свое мстительное чувство к своим собратьям. После долгих поисков нам удалось добыть несколько образчиков таких произведений, и мы в этой книге представим их перевод. К сожалению, трудно предъявлять вниманию европейского читателя полные переводы этих произведений без всяких пропусков, потому что бесцеремонное отношение авторов к вопросам приличия и к опрятности языка часто выходит из всяких границ.
Всматриваясь в духовное состояние париев, особенно поражаешься им потому, что оно есть явление упадка. В подобном же состоянии мы видим массу диких и полудиких племен, например в Африке. Но эти племена, подобно младенцам, еще не выросли, не дошли до духовного уровня взрослого человека; однако по естественному ходу вещей можно питать надежду, что они вырастут и разовьются. Парии же, напротив, — это как бы взрослые люди, уже достигшие полного расцвета духовных сил, но исторгнутые из общества и под давлением непостижимых притеснений утратившие человеческий образ. Иному могло бы показаться, что, будучи отринуты своими собратьями, они прониклись каким-то адским духом злобы и сами постарались подавить в себе последние остатки всего человеческого, как бы в отмщение за свою обиду. У них, например, сохранилось в памяти множество молитв, заклинаний, стихов и церемоний, очевидно заимствованных из древнего брахманского культа; но они придали всему этому вид диких, безумных, донельзя гнусных, а иногда и преступных фарсов.
Приведем этому пока один только пример. У индусов существует древний обычай: когда старец переживает последние часы своей жизни, его переносят на берег какой-нибудь реки, из числа тех, которые в Индии считаются священными (Ганг, Годавари, Кришна, Кавери); если же река далеко, то выносят его на берег пруда ближайшей пагоды. Считается, что умирающий, взирая в свои последние минуты на эти священные воды, очищается этим от былых грехов. У париев сохранился в памяти остаток этого обычая, но он принял у них совсем другой вид. Когда у них готовится к смерти дряхлый старец, который уже не в состоянии сам себя прокормить и которого никто не желает взять на свое попечение, то его сыновья или другие близкие родственники относят его за милю или за две от жилья, куда-нибудь в густые заросли, и там прямо бросают, оставляя на съедение диким зверям.
Но самый перенос этой жертвы, обреченной на съедение, совершается с известным церемониалом. Жертву кладут на носилки из древесных ветвей, покрывают ее тело дикими цветами, и процессия направляется к избранному месту, громко распевая такие строфы, которые невозможно слушать без ужаса европейцу, понимающему туземный язык. Чувство ужаса подчеркивается еще и тем, что первую строфу обычно затягивает старший сын умирающего.
Приводим здесь текст этого песнопения, которое очень наглядно характеризует отношение между членами семейства у париев.
Старший сын
Ну-ка! Уберем с соломы эту старую рухлядь, которая стала ни к чему негодной.
Провожатые и носильщики
Ха, ха! Нынешним вечером у шакалов будет настоящий пир.
Старший сын
Он больше не может ходить, и мы не хотим ходить ради него.
Провожатые и носильщики
Ха, ха! Сегодняшним вечером у коршунов будет настоящий пир.
Старший сын
Он не может больше ходить в лес и там собирать для себя травы и коренья, а мы не можем за него ходить собирать их.
Провожатые и носильщики
Ха, ха! Сегодняшним вечером у черных воронов будет настоящий пир.
Старший сын
Зубы у него стерлись, как у старого слона; он не может больше есть, а мы не можем есть за него.
Провожатые и носильщики
Ха, ха! Сегодняшним вечером у гиен будет настоящий пир.
Старший сын
Он не может больше лазать на кокосовые пальмы, чтобы воровать орехи у земледельцев, а мы не можем воровать за него.
