ночь он бы променял на весь остальной мир. Другого утра с ней может не быть.
Анжела села, натянув плед на плечи, и посмотрела на окно. Свет стал чуть ярче — город просыпался. Где-то за стенами проезжали первые машины, кто-то крикнул на улице, но эти звуки казались отдаленными, словно их мир по-прежнему закрыт на задвижку с изнанки.
Он сел рядом, обнял ее за талию, уткнулся носом в изгиб ее шеи. — Хочу остановить это утро, — прошептал он. — Пусть даже оно последнее. — Оно не последнее, — сказала она, тихо. — Оно просто наше.
Они сидели, прижавшись друг к другу, и время будто затаилось. Не торопилось, не тянуло за рукав, не толкало вперед. Минуты растягивались, как ноты в старой пластинке. Каждый взгляд, каждое прикосновение становились маленькими вечностями.
— А если бы у нас была еще одна жизнь? — спросил Данте вдруг. — Ты бы снова выбрала этот город? Анжела подумала. Посмотрела на него долго. — Я бы снова выбрала тебя.
Он закрыл глаза и просто дышал рядом с ней.
Анжела поднялась и встала у окна, заворачивая волосы в мягкий узел. Белая сорочка спадала с плеча, и Данте, наблюдая за ней, подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Даже в ту самую первую ночь в Палермо, даже тогда, когда она впервые произнесла его имя так, будто знала его целую вечность.
Она заметила его взгляд в отражении стекла и улыбнулась — не спеша, лениво, с теплом. Как будто вся война, которую они пережили, была давно, в другой жизни.
— Нам нужно будет выйти пораньше, — сказала она, снова отворачиваясь к окну. — До того, как город совсем проснется.
Он кивнул. — Я знаю.
Он встал, натянул рубашку, но не стал застегивать — подошел ближе, обнял ее сзади, склонился к ее шее. — Дай мне еще одну минуту.
Она не возражала. Минуту они стояли так, в тишине, слушая город.
Но что-то в этой тишине изменилось.
Гул машин стал резче, в нем появилась нервозность. Где-то, совсем недалеко, послышался свист — не человеческий, металлический, будто кто-то дал сигнал. Анжела чуть напряглась. Данте тоже.
— Слышал? — тихо спросила она. Он молча кивнул.
За стеной кто-то прошел. Слишком тихо. Слишком уверенно.
Она посмотрела на него — коротко, быстро, но этого взгляда хватило, чтобы понять: все. Время, подаренное им, закончилось.
Он шагнул к столу, поднял пиджак, из внутреннего кармана достал пистолет. Она — к комоду, на ощупь нашла маленькую коробку с патронами. Их движения были слаженными, будто они уже проживали это в другой раз, во сне или пророчестве.
— Выхода два, — сказал он, глядя на дверь. — Через чердак или через заднюю лестницу. — Задняя, — Она кивнула. — Чердак слишком шумный.
На мгновение все снова стихло. Но только на мгновение.
Потом — скрип. Едва уловимый. Шаг за дверью. И в следующее мгновение — первый выстрел.
Он ударил в утро, как разбитое стекло. Комната дрогнула. И вся нежность рассыпалась, будто упавшая чашка на каменный пол.
Данте толкнул Анжелу в сторону — к нише, где за панелью стены прятался тайный проход. — Беги. — Только с тобой.
Но он уже знал — эта любовь будет стоить им всего.
Глава 1. Семейный ужин
Нью-Йорк, район Литтл-Итали. Конец ноября 2023 года
Субботний вечер накрыл город серым маревом и тонкой изморосью. Узкие улицы Литтл-Итали пахли мокрой брусчаткой, дымом от уличных жаровен и чем-то томным, давно забытым — как будто воздух хранил обрывки чужих разговоров, запахов и теней. За витринами старых кафе пестрели рождественские гирлянды, хотя до праздников оставалось больше месяца.
На втором этаже дома, где когда-то располагалась булочная Джакомо Россо, в небольшой, но уютной столовой собиралась семья ДеСантис. На стенах висели пожелтевшие фотографии в узорчатых рамках: свадьбы, крещения, поминки. Несколько поколений сливались в одну линию — смуглые лица с темными глазами, как будто вырезанные из одного куска памяти.
Эмми сидела на углу стола, аккуратно разламывая хлеб и стараясь не смотреть на часы. Она любила свою семью, но субботние ужины всегда напоминали ей маленький спектакль: у каждого своя роль, свои реплики, свои тщательно выстроенные молчания.
— Тетя Лина, передай, пожалуйста, оливки, — сказала она, пытаясь сохранить в голосе нейтральную вежливость.
— Ммм? Ах да, конечно, милая, — улыбнулась Лина, красивая женщина в шелковом халате с винными разводами. — Ты, как всегда, такая изящная. Ты точно не хочешь вернуться в моду? Журналистика же — сплошной стресс.
— Спасибо, но мне нравится копаться в чужих скелетах, — ответила Эмми, слегка приподняв бровь. — Особенно когда они гремят.
Кто-то фыркнул. Кто-то хихикнул. Оливки пошли по кругу.
На другом конце стола дед Эмми, Джо Винченцо ДеСантис, разбавлял красное вино водой, как делал всегда — «по-сицилийски». В Сицилии он, конечно, никогда не был — родился уже в Америке, откуда почти никогда не уезжал. У него был тот самый взгляд, который невозможно спутать — взгляд человека, пережившего слишком многое и потому позволившего себе стать немного смешным.
— Ты, значит, расследуешь, как люди убивают друг друга за деньги, да? — сказал он. — А я вот расследую, куда исчезает мой артишок из холодильника.
— Это твоя дочь его ест, дед, — вставила Талия, кузина Эмми. — Она просто прячет банку в морозилку. Думает, ты не найдешь.
Общий смех, вино, дымящийся оссобуко и аромат шалфея — все смешалось, как и всегда. Все было привычно, почти до скуки, пока не прозвучало одно-единственное слово.
— Кстати, — сказал дядя Марко, ковыряя салфетку. — А вы знали, что у нашего папы никогда не было отца?
В комнате повисла тишина.
Джо поднял взгляд. Его рука, в которой дрожала вилка, слегка опустилась на стол.
— Что ты сказал?
Марко пожал плечами, будто ничего особенного не сказал:
— Ну… Я думал, все в курсе. Биологический отец деда — неизвестен. Официально — погиб в тридцать первом. Но, по словам бабушки, он исчез задолго до этого. А потом — бац — и вдруг «погиб при пожаре». Похоже на прикрытие, не находите? Его с двадцатого года никто не видел…
Эмми сжала край скатерти. Где-то в ее памяти что-то щелкнуло. Как будто до этой минуты она жила в доме с закрытым чердаком — а теперь кто-то открыл люк, и оттуда потянуло старым дымом и чужими письмами.
— Ты хочешь сказать… — начала она, но дед поднял руку.
— Нет, — сказал Джо негромко. — Мы не будем обсуждать это за столом.
— А когда будем, папа? — Марко бросил салфетку на тарелку. — Когда все умрут?
Снова тишина. Только в соседней комнате тикали
