сказал, что мы будем платить за подписку, чтобы смотреть сериалы с рекламой, я бы рассмеялся в лицо.
— В твоем детстве ты смеялся в лицо даже рождественским ангелам, — поддела его Лина. — Особенно если они были из бумаги и делали «пшшш» при прикосновении к горячей лампочке.
Эмми сидела чуть в стороне, наблюдая. Она любила эти вечера за их предсказуемость: за то, как одна тема рождала другую, как семейные уколы были почти ласковыми, как тишина заполнялась смехом, не оставляя пространства для одиночества.
Но сегодня это было иначе.
Каждое слово, каждый смех казались чуть громче, чем нужно. Словно все старались перекричать что-то невидимое. Имена звучали по кругу — Талия, Тони, Лина, Марко, Жанетта… но одно имя так и осталось неназванным.
Анжела.
Эмми машинально крутила кольцо на пальце — тонкое, почти невесомое, из тех, что не носят ради красоты, а просто потому что к нему привык. Она не слышала, о чем говорят. Мысли вертелись вокруг дедовского «начни с Анжелы». Что это значило? Кто она была для него — и кем станет для нее?
— Эмилия, милая, — до нее наконец долетел голос Жанетты. — Ты нас совсем не слушаешь.
— Прости, — улыбнулась она, — я просто… задумалась.
— Опять свои расследования, — вздохнула Лина. — Ну хоть имя красивое нашла для героини?
— Пожалуй, да, — сказала Эмми, поднимая взгляд. — Очень красивое. Но, боюсь, история будет далеко не сказочной.
Она встала, собрала тарелки со своего края стола и направилась на кухню. Оставить всех болтать о сериалах, об оливках, о чашке, в которой пахнет чесноком. О чем угодно — только не о том, что прячется под старыми фотографиями и записями, забытыми в коробке с надписью «Анжела».
Скоро она снова откроет ту коробку. Снова перечитает письма. А потом — спросит у кого-нибудь. Ведь если кто-то и умел разгадывать старые истории, как головоломки, это была она. Она справится.
Семья смеялась за ее спиной. Кто-то снова спорил о политике, кто-то вспоминал, кто последний раз опрокинул бутылку на скатерть. А Эмми мыла тарелки под шум воды, чувствуя, как сердце внутри будто знает: все меняется. Пусть медленно, почти незаметно — но точно. И фамилия, которая казалась ей просто строчкой на странице паспорта, вот-вот станет чем-то совсем другим. Семейной гордостью. Частью мировой истории.
Кухня была ярко освещена — лампы под шкафчиками отбрасывали желтые пятна на белую плитку, а из окна лился лунный свет, серебряный и холодный, словно другой мир заглядывал внутрь.
Эмми стояла у раковины, аккуратно споласкивая высокий бокал с тонкими стенками, а рядом с ней Талия — ее кузина, младшая на пару лет, с вечной небрежной косой и голосом, будто всегда на грани насмешки. За их спинами возился Давиде, их троюродный брат, — грузил в посудомойку тарелки, тихо напевая под нос.
— Заметила, как все вдруг замолчали, когда ты сказала «не сказочная история»? — Талия покосилась на Эмми, доставая новое стекло из раковины. — У тети Лины аж ложка замерла в руке.
— Я не специально, — тихо ответила Эмми. — Просто вырвалось. Они будто все чего-то боятся. Или стыдятся.
— Да уж. Особенно когда речь заходит об Анжеле, — подала голос Талия, слегка понизив его. — Я, если честно, даже не знаю, кто она тебе. Какая-то туманная фигура из семейных шепотов.
— Мне тоже так казалось. А потом дед оставил мне коробку с ее письмами. Там столько... намеков. И недосказанностей. Он хотел, чтобы я начала с нее. С Анжелы Россо.
— Россо, — медленно повторила Талия, будто пробуя это имя на вкус. — Такое звучное. Как имя актрисы из старого нуара. Или как... имя, которое лучше не произносить при взрослых.
Давиде хмыкнул у посудомойки.
— Потому что при взрослых оно и не звучит. Я только раз слышал, как бабушка сказала что-то про «позорную главу» и «не будем возвращаться». Мне тогда было лет десять. А когда спросил у отца — он сказал: «Забудь». Типа, просто забудь. Мол, лучше не трогать.
Эмми вытерла руки о полотенце и прислонилась к столешнице.
— Но дед не хотел, чтобы мы забыли. Он хранил ее письма. Ее фотографию. Там был еще вырезанный фрагмент из газеты, пожелтевший. Только часть, но я видела имя Карезе. И подпись: 1924 год.
— Карезе? — Давиде обернулся. — Это... мафиозная фамилия, нет?
— Очень может быть, — кивнула Эмми. — Я собираюсь выяснить все. Только не снаружи, не из слухов. Изнутри. Из ее слов. Из тех, кто ее помнил.
— Никто ее не помнил, — сказала Талия. — Точнее, никто не хочет помнить. Но это уже что-то значит, правда?
— Да, — медленно выдохнула Эмми. — Это значит, что в этой истории точно есть что-то важное.
Они на секунду замолчали. На кухне слышался только тихий гул посудомойки и легкий звон стекла, когда Талия ставила бокалы на решетку сушилки.
— Эм, — сказала Талия, осторожно, почти шепотом. — А если ты найдешь что-то… темное? Что-то, что лучше бы так и осталось забытым?
Эмми посмотрела на нее, спокойно и серьезно.
— Тогда я все равно расскажу. Потому что память — это не гирлянда, где можно включать только теплые огоньки. Это все — и свет, и тень. И если я ничего не сделаю, то никто не сделает.
Талия кивнула. Неуверенно, но с уважением.
Давиде закрыл посудомойку и щелкнул кнопкой. Машина заурчала.
— Если тебе понадобится помощь с чем-то... техническим, ты знаешь, где меня найти. Я ведь тот самый, кто трижды обошел родовое дерево на Ancestry и нашел кузена в Ванкувере, помнишь?
— Помню. И спасибо, Дави.
Они улыбнулись — втроем, на фоне блестящих тарелок, бокалов и гудящего прибора, который почему-то в этот вечер казался тише обычного.
* * *
Эмилия вернулась домой затемно. Глубокая ночь опустилась на дом тихо, как шелковое покрывало. Шторы были полуоткрыты, и лунный свет скользил по подоконнику, цепляясь за стакан с водой. Эмми сидела на кровати, укутавшись в легкий плед, с ногами, подогнутыми под себя. На прикроватной тумбе светила лампа с тканевым абажуром — теплое, рассеянное сияние золотило край страницы ее блокнота.
Коробка стояла рядом, уже готовая принять все ее мысли или поделиться своими тайнами — старинная, деревянная, с потертыми латунными уголками. Когда-то, может быть, она стояла в чьем-то кабинете или пылилась на чердаке, впитывая запахи времени. Сейчас — снова в деле.
Эмми сняла крышку и задержала дыхание.
Внутри — меньше, чем она ожидала. Меньше, чем было описано в найденном блокноте.
Один-единственный «пучок» писем, аккуратно перевязанный тонкой нитью, едва заметно пахнущий старой бумагой и лавандой. Только пожелтевшая бумага, временами с шершавыми краями. Чьи это
