Не то чтобы гнев был мне не знаком, но каждое утро я просыпался от нового ужаса, будто ребёнок, трепещущий перед чудовищами под кроватью. Это невыносимо раздражало.
Будто я не знал монстров. Большинство бы сказало: я сам такой.
Моё детство прошло в загадочном подземном инкубаторе. Меня избивали мужики, перед которыми детские кошмары Хэллоуина — невинные сказки. Меня морили голодом, промывали мозги, хотя я ненавижу в этом признаваться. И вот он я: мне восемнадцать лет, а я ворочаюсь в потной постели, накрытый кошмарами, как покрывалом.
— Блять, — пробормотал я, поднимаясь на кровати. Окинул взглядом новую комнату в школе Святой Марии: никаких эмоций, кроме мысли, что я теперь ближе к Джемме, моей сестре — близнецу. Она в соседнем крыле, и физически мы не были так близки годами. При мысли о ней в груди что — то ёкнуло.
Джорни тоже здесь. С ней... легче. Последние полгода в Ковене — психушке под землей — мы вместе продумывали побег из той дыры.
Джорни была пациенткой, её заточили из — за ложных обвинений. Я — узник нижнего этажа, того, что скрыт от всех. Не по своей воле. Я все еще горел той же яростью. Мы выбрались живыми, но сказать, что еще и невредимыми — это очень наглая ложь.
Я поймал в зеркале своё отражение. Челюсть свело, когда вертел галстук в руках: его вчера учил меня завязывать отец, директор Эллисон.
Тейт — отец, о котором я мечтал. Но теперь в каждом разговоре с ним только мучительная нерешительность.
Кто вообще такой Тейт Эллисон?
Блять, да кто вообще я?
Горько смотреть в зеркало: даже в престижной форме, с галстуком, маскирующем мою гниль. Все здешние парни носят тайны и грехи под отглаженными пиджаками. Я впишусь идеально.
Последние годы выкручивали мои мысли, как мокрую тряпку, давая им кануть в небытие. Сестра тревожится. Отец сомневается. Девчонки в школе видят сломленного плохого мальчика со шрамом на брови — их это заводит.
А я?
Я вижу лишь пустоту.
Пустоту в обличье чудовища.
Коридор встречает тишиной. От вида алой дорожки под ногами сжимается желудок: она точно цвет запёкшейся крови, который я вечно вижу на своих ладонях, стоит только закрыть глаза.
Красный. Красный. Красный.
Времена, когда кетчуп был просто соусом, канули в Лету.
Женское крыло оглушало гамом: сплетни, визгливые вскрики. Шипение лака для волос резало слух, пока я спускался по лестнице, сохраняя бесстрастное лицо и развязную походку.
— Как дела? — кивнул Шайнеру на бегу.
Парень явно был на верхушке в школьной иерархии. Власть над кучкой ботаников, помешанных на сплетнях, что носятся по коридорам пыльным вихрем, — казалась жалкой. Но мне ли судить? Не запри меня в подвале, не промой мозги, заставляя пресмыкаться перед "хозяевами"... Может, и я бы был таким же фальшивым щенком.
Шайнер промчался мимо, направляясь к девчонке в мини — юбке. Длинные ноги на миг приковали взгляд... Но она не та.
Ученики метались за спиной. Хоть это и не первый день в Святой Марии, а всё будто началось заново.
Никакой нервозности — лишь настороженность, отдающая горечью и скепсисом. Покачнувшись на пятках, я сунул руки в карманы и запрокинул голову: потолок блистал позолотой бюстов «великих», о которых я сроду не слышал.
В Ковене меня кое — чему научили, но не тому, что нужно в Святой Марии. Разве что сотне способов бесшумно прикончить человека — тут я дал бы фору самому Эйнштейну.
— Тобиас. — Новоявленный отец высунулся из кабинета. — Хорошо, что ты здесь. Заходи.
Я проковылял по коридору, оставляя позади гул столовой. Шёл за человеком, чью ДНК ношу, осознавая: рост и плечи мне достались от него.
Он выглядел помятым от переработки. Я же был неряшлив по хулиганскому равнодушию — наследие прошлого, не иначе.
— Полушай меня одну минуту. — Отец повернулся, морщины тревоги прорезали его лоб. — Я на твоей стороне. Понимаешь? Всегда.
Что за хуйню он несёт?
— Ладно… — Бровь поползла вверх.
— Но Комитет Святой Марии связал мне руки. — Он потёр шею — знакомый жест, когда зажимы грызут позвонки. — Слишком много происшествий. Твоя сестра, Джорни…
— В курсе, — буркнул я, плюхаясь в кресло перед его столом.
— Ты завалил вступительные.
Лицо осталось каменным — не из вредности (хотя это мой конёк), а от непонимания: и что?
Отец сжал переносицу:
— Твой уровень не дотягивает. Учитывая, где ты содержался… — Он мотнул головой, глотая фразу. — Я предложил Комитету альтернативу: тебе дадут репетитора…
— Репетитора? — перебил я. Да ты, блять, издеваешься.
— Ну... — Он сглотнул воздух. Читать его я не умел, в отличие от других. Боится сказать больше? Злится? И то, и другое? — Скорее, наставника. Я знаю, тебя учили в Ковене, но этого недостаточно для Святой Марии.
— Что это значит? — Мой голос был ленив и безучастен, хотя внутри кипела ярость. Притащил меня сюда, и теперь мне нужна нянька?
— Ты будешь посещать все занятия с другим учеником. Он поможет, если запутаешься, отстанешь…
— Звучит так, будто я тупой идиот. — Я стиснул зубы, костяшки побелели на подлокотниках. Неужели правда тупой? Соображаю я неплохо, но не так, как должны соображать восемнадцатилетние в выпускном классе.
Зелёные глаза отца — точь — в–точь как у сестры — расширились. В них горела правда, которую я ясно видел:
— Ты не идиот, Тобиас. Простo твоё образование не соответствует уровню Святой Марии.
Я хрипло рассмеялся, сарказм резал горло:
— Алгебру было бы сложновато учить, когда меня посылали убивать, а?
Шутка была несмешной. Я знал.
По лицу отца, на котором отражались мука и вина, я должен был почувствовать стыд. Но не почувствовал. Потому что я — это я. А эмоции для меня — пустой звук.
Он открыл рот и сразу закрыл. Раздался тихий скрежет, и я понял: он, как и я, стискивал зубы, когда закипала ярость.
— И что, — фыркнул я, — мне приставят репетитора? Чтобы тот хвостом бегал, как нянька?
— Она не нянька, Тобиас. — Его лицо смягчилось. Жалость. Наверняка, будь он в курсе, что мне довелось творить, упек бы обратно в психушку, не сгори та дотла.
Я мысленно прокрутил его слова и резко сузил глаза:
— Она?
Едва слово сорвалось с языка, раздался стук в дверь. И каким — то чудом я уже знал, кто там, не оборачиваясь.
Слоан.
Слоан, блять, Уайт.
Глава 2
Слоан
Телефон жёг ладонь, я сжимала его так, что пластик вот — вот треснет. Мать названивала пятый раз с утра.
Да, в Нью — Йорке
