выпускать. Я редко плачу. Последний раз это случилось, когда впервые увидел сына. Тогда я был счастлив, глядя на этот маленький комочек жизни.
А теперь… Теперь она предала меня.
Я снова тянусь к шкафу, достаю другую бутылку и снова пью прямо из горла, не чувствуя вкуса.
Дождь за окном шпарит, не переставая. Наша прогулка в парк и так бы отменилась. Только я не думал, что всё закончится именно так.
Поворачиваюсь на стуле к панорамному окну и вдруг замечаю две маленькие фигурки, бегущих по двору. Апрелька с чемоданом и сыном за руку бежит по тропинке в дождевике. Опять больно становится.
Я не подумал о погоде, выгоняя её из дома.
В порыве встаю, хочу открыть окно, позвать их обратно.
Но обессиленно падаю обратно на стул, заливая горе алкоголем.
Это конец. Нас больше нет.
Глава 3. Ангелина
— Мам, а кутя мы итем? Те папа? — взволнованно спрашивает сынок, перебирая ножками и крепко сжимая мою руку.
Пропускаю его вопрос мимо ушей из-за оглушающих меня слёз. В груди тяжело и больно, будто кто-то разрывает её на части. Ноги вязнут в грязи, и я быстро подхватываю малыша на руки, чтобы он не испачкался.
— Папа… — начинаю я, но тут же замолкаю, проглатывая комок в горле. — Папа остался дома. Мы едем к бабушке. Ты давно у неё не был.
С тех пор, как она нагрубила мне, я перестала оставлять у неё внука. Общались, но я не хотела видеть этого человека, приходилось только по необходимости. А сейчас выбора нет. Либо гордость, либо остаться с сыном на улице. Сбережений у меня не так много. Едва хватит на пару недель.
Но сейчас об этом и думать не могу.
Как ты мог, Май? Поверить в эту чушь?
Я никогда тебе не изменяла! Всегда любила только тебя, а ты… ты не меня предал. Ты сына своего предал.
И от этого хочется плакать ещё сильнее.
Что я скажу малышу? Сейчас я смогу придумать оправдание на неделю, на две. А потом? Как объяснить, что папы больше нет в нашей жизни? Как смотреть в его влажные глазки-бусинки, видеть его покрасневший от слёз носик?
Не смогу…
Так, хватит! Не расклеиваться! Надо взять себя в руки, ради сына!
Останавливаюсь у ворот дома, который так любила. Здесь всё сделано по моему вкусу, каждая мелочь напоминает о счастливых днях. Оставлять его позади тяжело и больно.
Ставлю сына на асфальт, чемодан у ворот. Достаю телефон, одновременно поправляя Павлуше капюшон дождевика. Только бы не заболел.
Вызываю такси и нервно переминаюсь с ноги на ногу. Нужно позвонить маме, предупредить её, что мы приедем на пару недель, но язык не поворачивается.
Может, лучше свекрови? Рассказать ей всю эту нелепость, которую вывалил на меня Май?
Любовь Степановна — хорошая женщина, мы всегда были в дружеских отношениях. Но вдруг Май уже всё рассказал ей, и она не захочет меня слушать?
Нет, лучше не звонить.
Смотрю на растерянного сына и быстро нахожу в контактах номер мамы.
Что делать, если она нас не пустит?
Друзей у меня особо нет из-за того, что почти всё время сижу дома, занимаюсь воспитанием сына. Знакомых много, но не настолько они близки, чтобы заваливаться вечером с ребёнком и чемоданом.
— О, привет, — удивлённо говорит мама, вырывая меня из раздумий. — Давно не звонила.
— Мы тут недалеко, — лгу, вытирая тыльной ладонью нос. — Хотим с твоим внуком заехать.
Не спрашиваю — можно ли.
— Ну, приезжайте, — вздыхает мама. — Только купите чего-нибудь из еды, у меня кормить вас нечем.
От этих слов становится ещё тяжелее. Я чувствую свою вину.
Когда я познакомилась с Маем, она была счастлива. У него были деньги, а у мамы — страсть к азартным играм. Сколько раз я предлагала ей лечение, но ей нужны были только рыжие купюры, которые она могла проиграть.
Мы долго давали ей деньги, пока я не решила прекратить это. Теперь мама живёт в старой двухкомнатной сталинке, пропахшей сигаретами и одиночеством.
Я знаю, что это отчасти моя вина. Она всегда нуждается в деньгах, потому что тратит их не туда, куда нужно. И помощь в виде ремонта не принимает.
Кое-как заставила её привыкнуть к тому, что раз в неделю закупаю ей продукты. И завтра как раз тот день.
Приезжает такси. Я усаживаю сына на заднее сиденье, крепко обнимаю его, чтобы согреть. По дороге заезжаем в ближайший гипермаркет. Покупаю немного продуктов — нам нужно экономить, пока я не найду работу.
Ещё пару минут стою у банкомата, раздумывая. Стоит снять деньги с карты или нет?
С наличными деньгами ехать к матери нельзя. Я люблю её, но не доверяю. Оставлять деньги на карте тоже страшно. Вдруг Май заблокирует её, и я останусь совсем без средств?
Мой Май бы так не сделал. Того, кого я знала столько лет.
А тот человек, что велел мне уйти из нашего дома… Я не знаю, на что он способен.
Любая другая женщина после такого принципиально не стала бы пользоваться деньгами мужа-подлеца. Но я буду. Не ради себя — ради сына. Мне нужно в первую очередь кормить и одевать его.
И убрав карту в кошелёк, возвращаемся обратно в машину.
Через десять минут такси останавливается возле старой потрёпанной пятиэтажки. Серые стены дома покрыты трещинами, подъезд выглядит мрачно и неуютно. Выглядит всё таким неродным, чужим, хотя я и росла здесь всю жизнь.
Пришло время вернуться.
Помогаю сыну выбраться из машины и ставлю на сырую землю.
— Не убегай от меня, хорошо? — тихо прошу я.
Он коротко кивает и прячет маленькие ладошки в карманы кофточки. Дождевики пришлось снять ещё в машине — водитель не разрешил ехать в мокрой одежде.
Я быстро достаю из багажника чемодан, в котором совсем немного вещей, и пакет с продуктами.
Замечаю влажные волосы Павлика, и не в состоянии помочь ему, прошу:
— Надень дождевик, пожалуйста, а то горлышко болеть будет.
Мой мальчик, единственная сейчас поддержка, слушается и послушно бежит со мной до подъезда. Придерживает мне дверь, запуская внутрь.
Хорошо, что мама живёт на втором этаже — не придётся долго подниматься с чемоданом.
На пороге квартиры нас встречает всё та же женщина с сигаретой в руках. Мама стоит в старом халате, волосы небрежно собраны в пучок, а в воздухе висит густой запах табачного дыма. Интересно, на какие деньги она покупает их? Или стреляет у соседа?
— Убери сигарету, пожалуйста, — прошу я
