на Брачную книгу. Моё имя сияло ровно, и эта ровность вдруг разозлила меня сильнее чужих взглядов. Буквы не знали, как больно женщине, когда её превращают в строку. Закон не чувствовал позора. Камень под ногами не помнил, как я входила сюда в день свадьбы с открытым лицом и верой в мужчину, который сейчас стоял рядом с другой.
Я могла сказать многое.
Могла спросить, почему Дарион ни разу не дал мне объясниться. Почему каждую попытку поговорить он обрывал словами о делах рода. Почему Кассара уже носит цвета Грантов, хотя я ещё не сняла его кольцо. Почему Палата собралась полным составом раньше, чем меня предупредили. Почему все в зале смотрят на меня не как на женщину, чью жизнь ломают, а как на долгожданное зрелище.
Но если бы я начала задавать эти вопросы сейчас, они услышали бы только боль. И потом так бы и записали: леди Орвен вела себя несдержанно, поддалась личной обиде, пыталась сорвать законный обряд.
Бран Рихтер уже держал перо над протоколом.
Я видела, как он ждёт. Не ответа — ошибки.
— Я не соглашалась на вычёркивание, — произнесла я. — И не признаю, что мой брак был ошибкой.
Дарион впервые изменился в лице. Не сильно, но я знала его достаточно, чтобы заметить: мои слова задели. Он ожидал слёз, обвинений или молчания. Спокойный отказ ему не подходил.
— Таисса, — сказал он, и в этом имени прозвучало предупреждение. — Не усложняй.
Я усмехнулась. Коротко, без радости.
— Ты привёл меня в зал, полный родов, поставил рядом с собой другую женщину и просишь Палату стереть моё имя из брачной книги. Скажи, Дарион, какую часть этого я усложнила?
Несколько взглядов метнулись к нему. Кассара опустила ладони на складки платья, и я заметила, как её пальцы сжались на ткани. Значит, ей тоже не понравился вопрос.
Дарион шагнул ближе к столу. Его голос остался ровным, но в нём появился металл.
— Я дал тебе месяцы, чтобы сохранить достоинство.
Вот оно.
Даже теперь он считал своё молчание милостью.
— Нет, — ответила я. — Ты дал мне месяцы, чтобы я привыкла к пустому месту рядом с собой и сама решила, что заслужила его.
В зале стало заметно холоднее. Или мне так показалось от того, как брачная метка под рукавом отозвалась слабым, болезненным теплом. Дарион посмотрел на мою руку. Мельком. Так быстро, что другой мог бы не заметить. Я заметила.
В его глазах что-то шевельнулось, но он тут же закрыл это привычной властной маской.
— Палата не рассматривает чувства, — сказал Бран Рихтер, аккуратно возвращая разговор в безопасное для него русло. — Палата рассматривает соответствие брака закону и родовым обязательствам. Леди Орвен, есть ли у вас доказательства, что лорд Грант действует под давлением, обманом или нарушает брачную печать?
Доказательства.
У меня были ночи. Письма без ответа. Отчуждение слуг после каждого его закрытого совещания. Перешёптывания женщин, которые замолкали, когда я входила. Взгляд Кассары на последнем приёме, когда она ещё не имела права стоять рядом с ним, но уже знала, что скоро будет. У меня была память о Дарионе, который менялся день за днём, словно кто-то осторожно, слой за слоем, снимал с него всё, что связывало нас.
Но перед Палатой такая правда ничего не стоила.
— Мне не дали увидеть основания прошения, — сказала я.
Бран даже не моргнул.
— Супруг не обязан предоставлять супруге внутренние родовые заключения до открытия заседания, если речь идёт о защите интересов рода.
— Значит, меня можно вычеркнуть на основании бумаг, которых я не видела?
— Вас не вычёркивают сейчас, — поправил он с холодной любезностью. — Палата начинает обряд признания брачной клятвы исчерпанной. Если печать подтвердит волю главы рода и отсутствие сопротивления закона, имя будет снято.
Отсутствие сопротивления закона.
Я посмотрела на страницу. Печать под нашими именами мерцала слабее, чем раньше, но в её глубине оставался золотой узел. Он не распадался. Я не понимала магию Палаты так, как понимали её хранители, но знала одно: если бы брак был мёртв, печать погасла бы до начала обряда.
Дарион тоже должен был это видеть.
— Печать жива, — сказала я.
Бран повернул книгу так, чтобы всем было видно.
— Она ослаблена. Это естественно при долгом разрыве супружеского согласия.
— Разрыве, который создал не брак, а молчание.
— Осторожнее, леди Орвен, — произнёс Бран. — Вы стоите перед Палатой.
Я подняла на него взгляд.
— Я стою перед собственной брачной книгой.
На этот раз шёпот в зале стал громче. Кто-то одобрительно втянул воздух. Кто-то, наоборот, возмутился. Драконьи роды любили смелость в мужчинах и называли её дерзостью в женщинах. Это правило я усвоила быстро.
Дарион приблизился ко мне на шаг. Теперь между нами оставался только угол стола. Я почувствовала запах его родового огня — сухой, тёплый, с горькой нотой древесного дыма. Раньше этот запах означал дом. Я могла узнать Дариона в темноте, по одному дыханию рядом. Сейчас тот же запах ударил в память так сильно, что мне пришлось сжать пальцы, чтобы не выдать дрожь.
— Таисса, — сказал он уже ниже, но зал всё равно слушал. — Я не хотел доводить до открытого противостояния.
— Поэтому привёл свидетелей?
Его глаза потемнели.
— Поэтому дал тебе возможность уйти достойно.
— Достойно — это как? Поблагодарить тебя за то, что новая жена ещё не стоит на моём месте в полной родовой цепи?
Кассара наконец подняла голову. Её голос прозвучал мягко:
— Леди Орвен, мне жаль, что моё присутствие причиняет вам боль. Но решение лорда Гранта принято не из-за меня.
Какая безупречная фраза. В ней было всё: сочувствие, чистые руки, намёк на то, что боль моя личная и лишняя. Она будто поставила между нами прозрачную стену: по одну сторону разумная будущая жена, по другую — отвергнутая женщина, которая не умеет принять поражение.
Я повернулась к ней.
— Тогда вам нечего бояться моего имени в книге.
Кассара улыбнулась. Очень мало. Уголками губ, не нарушая образа.
— Я не боюсь имён, леди Орвен.
— Даже чужих?
Дарион прервал нас:
— Довольно.
В этом одном слове прозвучал тот прежний Дарион, которому подчинялись залы, стража, советники и огонь в родовых чашах. Мужчина, привыкший завершать спор до того, как он станет неудобным. Раньше я восхищалась этой силой. Сегодня она давила на меня, пытаясь согнуть к столу Палаты.
