придумать, о чем еще поговорить. Роза уже хотела протянуть: «Ну ла-аа-дно, увидимся», когда Митя все-таки нашелся:
– А какие экзамены ты будешь сдавать?
Наконец через полчаса Роза поднялась в квартиру. Она у них с мамой была совсем небольшая, двухкомнатная, с крохотной кухонькой, но целиком и полностью их: и юридически, и по духу. «Настоящий родной дом!» – всегда говорила мама.
Когда отец ушел, мама с Розой стали думать, о какой квартире они всегда мечтали. Решили завесить стены с выцветшими и потрепанными обоями огромными постерами старых фильмов, которые любили смотреть, и купить разные по цвету стулья на кухню: розовый, синий, фиолетовый и коричневый, – так жизнь казалась необычнее. А на все возможные поверхности мама поставила цветы в горшках.
Они жили вдвоем с тех пор, как Розе исполнилось тринадцать. Именно тогда папа, будучи свободным художником, пришел наконец к выводу, что семья для него и его творчества, как тяжкие оковы, что художник не сможет творить, если будет абсолютно по-мещански переживать о том, голодают его ребенок и жена или нет, что для полета мысли необходим свежий воздух, а здесь он как в тюрьме; ему больно, но он должен, обязан следовать за своим предназначением. Поэтому он собрал свой чемодан, кисточки и краски, которые когда-то купила ему Розина мама, потому что только она в их семье и работала, пока папа сутками творил в мастерской нечто, что не хотел купить ни один ценитель прекрасного, и сел в такси, на которое тоже взял в долг деньги у мамы. Больше он не появлялся. Роза звонила ему, писала, но он не отвечал. Первое время волновались, что с ним что-то случилось, а потом дядя Виля разузнал через знакомых, что бывший зять преспокойно поживает у молоденькой учительницы рисования. Картины его все так же не продаются, но, вероятно, творится ему теперь легче, благодаря обретенной свободе.
Роза первое время расстраивалась. Не то чтобы папа был идеальным. Чуть повзрослев, она поняла, что отец действительно был талантливым, но талант его заключался в способности впадать в детство и быть легкомысленным. Если мама оставляла Розу с отцом, она сидела голодная целый день, потому что он запирался в мастерской и думать забывал про ребенка за дверью. Если они ходили гулять только вдвоем, то отец любил отлучаться в магазин за сигаретами, а потом курил на детской площадке, следя за облаками, а не за дочерью. Однажды из-за его безответственности Розу чуть не сбила машина, в другой раз она расшибла лоб, упав с качели, на следующий день ее покусала собака, а еще через пару недель она сломала ногу. После подобных событий отец всегда очень искренне извинялся, заглядывал в глаза, как нашкодивший пес, и говорил: «Ну вот такой я человек, что же мне делать? Я сам страдаю», и Роза с мамой всегда его прощали.
Когда отец окончательно ушел из семьи, Роза и полюбила дядю Вову (или дядю Вилю, как она называла его в детстве), маминого брата. Уход папы дядя Виля почти не комментировал, видимо щадил чувства Розы. Хотя ей было интересно послушать настоящее мнение дяди о разводе родителей, ведь тот всегда называл себя ценителем свободы. Как-то, совсем недавно, она все-таки спросила у него, а он ответил ей: «Быть свободным нужно, не обрастая обязательствами, а не сбегая от них». Розе тогда стало грустно, а потом она быстро обрела душевное равновесие, поблагодарив жизнь за то, что вместо бестолкового, творческого отца у нее есть чудесный невротик-дядя.
По тишине, стоящей в квартире, Роза догадалась, что мама на работе. Анна Сергеевна даже летом подрабатывала в лагере. Она любила ботанику и с удовольствием вела кружок. Наверно, из-за маминого увлечения ботаникой, как всегда предполагала Роза, у нее было такое цветочное имя.
Роза поставила ведро с клубникой на обеденный стол. Мама не закрыла балкон, и ажурная занавеска на окне слегка шевелилась от послеполуденного ветра. В квартире все равно было жарко. Роза включила рок, сняла кофту, бросила ее прямо здесь, на кухне, и, оставшись только в лифчике и юбке, отложила себе клубники в кружку. Затем она раздавила ягоды, посыпала сахаром, залила молоком и, забравшись с ногами на стул, стала есть. Она не думала ни о чем, только наслаждалась свежестью клубники и холодом молока во рту.
Когда с перекусом было покончено, Розе позвонила мама и попросила встретить ее у школы. Они собирались прогуляться.
Роза быстро оделась и выбежала из дома. Мама в длинном голубом льняном платье, которое она сшила сама, уже ждала ее у школьных ворот. В руках у нее были два больших пакета.
– Я у Ольги Петровны купила нам с тобой земляники и клубники, – сказала мама.
– Нам еще соседка с первого этажа дала.
– Которая?
– Старенькая, – беспечно ответила Роза, вытаскивая из пакета большую красную ягоду клубники. Она тут же съела ее.
– Роза! Ну куда! Немытое ведь!
– Да ладно, вкусно.
Мать и дочь направились к набережной. Там они съели по мороженке и поднялись к дому. Пока мама переодевалась, Роза мыла посуду, оставшуюся с утра.
– Мам! Тебе контейнеры после еды нужно помыть?
Та вышла к Розе в домашнем простом платье. Взгляд у нее был виноватый.
– Я сегодня опаздывала с утра, – сказала мама. – Забыла еду взять с собой. Пришлось в столовой покупать.
Роза кивнула. Она терпеть не могла этот мамин извиняющийся тон. Она всегда прибегала к нему, когда говорила о том, что потратила деньги на себя.
Не то чтобы они жили совсем бедно. Еда, сладости к чаю, деньги на школьные обеды у Розы были всегда, но в кафе вдвоем они выбирались только по большим праздникам (если не считать встречи Розы с дядей Вилей), свежие цветы в их доме появлялись исключительно первого сентября, на день учителя и восьмого марта (благодаря ученикам Анны Сергеевны), вещи Роза привыкла покупать не модные, а те, которые мама называла «вечной классикой», и, чтобы Анна Сергеевна могла сходить и покрасить волосы в салон, ей приходилось два месяца копить, а если у Розы в школе вдруг появлялись непредвиденные траты вроде поездки в соседний город с классом, тогда салон и новое окрашивание откладывались еще на два месяца. Роза знала, что для оплаты ее учебы в языковом центре мама взяла кредит, и была бесконечно и искренне благодарна ей за возможности выбиться в люди и добиться большего. Иногда, конечно, ей было стыдно за то, что мама тратит на нее деньги. Особенно в такие моменты, когда Анна Сергеевна извинялась за то, что поела
