где меня точно узнают.
Вот и вход в больницу. Стеклянные створки автоматически раздвигаются перед посетителями, но мне кажется, они сейчас захлопнутся прямо у меня перед носом. Глазок вовремя замечает меня. Я захожу внутрь и шаркаю по белому мраморному полу, словно конькобежец, не уверенный в прочности льда. Это место мне знакомо: здесь несколько долгих недель лежал дед, прежде чем его отпустили домой умирать. Тут прохладно, повсюду стоят горшки с растениями. Но сегодня больница другая: это нора, в которую забилась Кейтлин, как раненый кролик. Ее навещали все, кроме меня. Она часами разговаривала с посетителями и наверняка рассказывала им все подробности. Все знают всё – и только я ничего.
Женщина за регистрационной стойкой скользит по мне взглядом и тут же возвращается к клавиатуре компьютера. Я молчу.
– Фамилия? – нетерпеливо спрашивает она.
– Лукас Бень, – отвечаю я быстро и чуть испуганно.
Она нажимает пару клавиш и, нахмурившись, изучает появившийся на экране список.
– Такого нет, – говорит она отрывисто. – И даже не было. Может, тебе в родильное отделение? Лукас – новорожденный?
– Нет.
Я жадно хватаю ртом воздух и оглядываюсь. Вокруг группками стоят посетители с цветами в руках. Знакомых среди них я не вижу, но уверен, что многие обо всем читали. Поскольку делать им нечего, кроме как ждать, пока я отойду в сторону, они пялятся на меня. Я засовываю руки в карманы, чтобы спрятать бинты.
– Может, Медоуз? – говорю я так тихо, что приходится повторить. Звук «д» глухо отскакивает от моего пересохшего нёба.
– Кейтлин Роуз? – уточняет она, не поднимая глаз.
Ко мне поворачиваются еще несколько голов. Я переступаю с ноги на ногу и наклоняюсь к стойке, делая вид, что меня чрезвычайно интересует буклет с тарифами на здешние палаты. Регистраторша постукивает ручкой по экрану.
– Ты не в курсе последних новостей. Мадемуазель Медоуз уехала сегодня утром. Ее отпустили на выходные.
– Вот как! – изображаю я удивление. – Уехала? В каком же отделении она лежала?
Я пытаюсь разглядеть номер ее палаты, но шрифт слишком мелкий.
– В ортопедии, на третьем этаже, но сейчас ее там нет, это точно.
Я благодарю регистраторшу, но она уже не слышит меня, а смотрит на стоявшего за мной.
– Фамилия? – спрашивает она.
Я поворачиваюсь и иду к лифту в конце коридора.
В лифте я чувствую собственный запах. Металлические двери причудливо искажают отражение. В длинном коридоре за открывшимися дверями пусто. И все же повсюду ощущается чье-то присутствие. Двери палат распахнуты, из многих доносится бормотание телевизора. Прохожу и мельком замечаю обращенные ко мне лица; чаще это пожилые люди, кожа у них бледная, точно свет, пробивающийся сквозь тонкие занавески, но есть и пара девушек – ровесниц Кейтлин, с длинными черными волосами и глубоко посаженными глазами.
За спиной слышится скрип – это в коридор выворачивает тележка. Деревянные сабо медсестры, которая ее катит, клацают по шахматной плитке, и с каждым шагом десятки пузырьков стукаются друг о дружку. Она вот-вот войдет в одну из палат, и я машу рукой.
– Кейтлин Медоуз? – подхожу я к ней.
Лицо у медсестры странного цвета, веки и лоб покрасневшие, словно ей постепенно передаются болезни ее подопечных. Форма надета на голое тело.
– Ее отпустили на выходные.
– Вы за ней ухаживали?
– А ты кто такой? Кавалер, что ли?
– Двоюродный брат, – находчиво вру я. – Я только с каникул вернулся. Думал ее здесь найти.
– Она уехала утром.
– Как она себя чувствует? – Я преграждаю медсестре путь и тут же, осознав свою навязчивость, делаю шаг назад. – Ей очень больно?
– Ох! – вздыхает медсестра. – Ей выписали обезболивающее. Но дело не в боли.
Она сортирует пузырьки на тележке по цвету крышечек.
Я киваю, словно знаю обо всем не понаслышке.
– Дело, конечно, в шоке, – говорю я с понимающим видом.
– Кейтлин знает, что жаловаться ей грех. Она могла погибнуть.
– Она могла погибнуть, – повторяю я.
Из палаты выходит другая медсестра. Она повыше ростом, форма на ней не белая, а голубая. Волосы стянуты в узел на затылке, на ногах такие же сабо, как у первой, в руках небольшой поднос. Она подходит к нам. Поначалу она вроде бы не замечает меня, но потом глядит мне прямо в глаза и спрашивает:
– А ты разве не тот парень, что?..
Первая медсестра, в белом, смотрит на меня так, будто ветер внезапно переменился, и вот она меня учуяла.
– Точно! – восклицает она. – Я твою фотографию в газете видела. Никакой ты не двоюродный брат! Ты ее парень… Лукас Бень, верно?
Она хватает меня за руку и жмет ее.
– Ее, конечно, мучают фантомные боли, – сообщает она почти шепотом, словно в этом есть что-то неприличное. – Знаешь, когда ноги больше нет, но постоянная боль в суставах. Это все перерезанные нервы. Они продолжают передавать сигналы в мозг, а мозг-то, понятное дело, не знает, что ступня… отпилена, – на последнем слове она спотыкается.
Высокая медсестра опускает глаза, но тут же словно вспоминает что-то важное:
– Вообще-то ты пораньше должен был прийти, я считаю. Сколько прошло времени? Недели три-четыре?
Белая кивает. Внезапно они начинают говорить быстро и наперебой, их голоса становятся все пронзительнее.
– Она без конца у всех спрашивала, как именно это произошло.
– Все, что она про тебя знала, она узнала из газет. Она так часто о тебе спрашивала!
– Полицейские – те тоже рассказали ей только факты, официальную версию, но Кейтлин, понятное дело, хотелось большего.
– Она тебе не звонила? Она каждое утро собиралась тебе позвонить, но, когда давали линию, говорила, что уже не нужно.
– У нее в голове вообще была каша. Когда пришли из пожарной инспекции и сообщили, что тебя хотят наградить, она целый день ничего не ела.
Слушать их выше моих сил. Их голоса эхом отскакивают от кафельных стен, слов не разобрать. Вдобавок у меня в ушах снова что-то воет. Я заглядываю в палату: все понятно – там крутят боевик, Шварценеггер с ревущим мотором несется по дрожащему асфальту. В кадре то его сжатые челюсти, то ступня на педали газа. Мне ведь нужно задать один вопрос, вспоминаю я.
– А ступня? – спрашиваю, дождавшись паузы. – Ее левая ступня? Что с ней сделали?
Они так таращатся, будто у меня из носа свисает какая-то пакость.
Первой дар речи обретает медсестра в голубом.
– Ну что делают с подобными вещами? Если это не обычная ампутация, а авария или что-то в этом роде – передают в полицию на расследование. А потом сжигают.
– В больничной печи. Как и пробы крови, тканей и всякое такое, – добавляет белая.
– Сжигают?! – вскрикиваю
