подойдя к нам, предложила их полицейским.
– Ты не поверишь, они и телевизор забрали! – сказала она, нашаривая в кармане зажигалку.
Я открыл было рот, но в замешательстве выдавил из себя лишь «А?». Мать махнула головой в сторону кузни, не поднимая рук, словно в такую жару и вытянуть палец было непосильно.
– Там они тоже побывали, – безучастно сообщила она.
В кузне хранились ценные вещи: велосипеды, газонокосилка, раздвижная лестница. Их было сложнее унести, но проще сбыть.
– В кузне? – переспросил я.
По спине у меня скатилась теплая капля. Велосипеды были на замке. Лестницу дед подвесил на стену с помощью мудреной системы скользящих крюков, и быстро снять ее оттуда можно было только зная, как это работает. Бензопила обычно лежала под запором.
– Они распилили верстак, – добавила мать.
Я направился к кузне, пытаясь идти спокойно. Вышло не очень: на полпути я не выдержал и побежал. Поскольку кузня стояла на невысоком холме, я взбирался по склону как в замедленной съемке. От запаха растущей у двери полыни засвербело в носу, глаза заслезились. Поэтому я не сразу заметил, что цепь на месте, а вот бензопила пропала.
– Они опробовали пилу прямо не отходя от кассы, – сказала мать, поравнявшись со мной. – Ее уже полгода не смазывали. Неудивительно, что она сломалась.
Я подобрал цепь с пола. Полицейские сгрудились вокруг.
– Дверь не взломана, – заметил один.
– Такой шум должно быть слышно по всей округе, – сказал второй.
– Они наглеют с каждым днем, – заключил третий.
Мать обхватила себя руками, словно пытаясь согреться. Ее футболка сзади вылезла из джинсов. Она обошла кузню, внимательно осматривая все: ржавые стремена, облезшую хоккейную клюшку, полупустые банки со скипидаром, льняным маслом и закрепителем. К разговору она не прислушивалась. Отодвигала ногой какие-то штуки, заглядывала в ящики, освещала темные углы зажигалкой. Наконец она приподняла брезент, закрывавший часть полок, взяла в руки какой-то крупный предмет, осмотрела его и незаметно засунула под кусок картона.
После этого мать вернулась к нам и повела полицейских в дом – писать заявление о краже.
Я прошел в глубь кузни и отодвинул картон. Под ним лежал тяжелый и острый садовый секач – дед когда-то одним махом срезал им нижние ветки деревьев.
С ТЕХ ПОР в нашем доме поселился страх.
– Каникулы здесь уже никогда не будут прежними, – то и дело повторяла мать.
В магазинах было не протолкнуться, на каждом углу болтались попрошайки, повсюду пропадали сумки, велосипеды и детские коляски. В кухонном ящике у самой двери лежал дедов секач.
– Пригодится, если кто полезет, – объяснила мать.
Пару раз я замечал, как она стоит на краю сада и смотрит в сторону монастыря.
– Что там? – спросил я однажды напрямик.
Мать покраснела и смешалась.
– Так, любопытствую. Интересно, как там Рут поживает. Раньше она приезжала сюда каждое лето, а в последние годы перестала. Постарела, поди, как и я.
Я снова встретил Кейтлин – случайно, в нашем саду, когда, вооружившись ручной пилой и топором, пытался спилить сосну. Стояло раннее утро. Кейтлин в беговых кроссовках трусила вдоль дороги между монастырем и садом и не видела меня. Она бежала ритмично, с прямой спиной, в шортах и майке, и я видел, как напрягаются ее мышцы при подъеме по склону. На вершине холма, в нескольких метрах от меня, она замедлила темп. Бег перешел в быструю ходьбу, и наконец она остановилась, согнувшись и упершись руками в колени. Я был так близко, что слышал ее дыхание.
– Ты меня напугал, – сказала она, когда я сдвинулся с места.
Похоже, она почти не вспотела. Ее волосы были небрежно собраны резинкой в хвост, на шее золотилась тонкая цепочка.
Кейтлин подошла поближе. Я стоял всего в метре от нее, но склон был слишком крутым. Она явно была взволнована. Сперва я подумал, что от испуга, но, отдышавшись, она сказала:
– Я видела лань! – и махнула рукой в сторону леса. – Красивую, взрослую. Она вдруг вышла мне навстречу и даже ничуть не испугалась!
Я улыбнулся и кивнул. Здешние леса считались заповедными, и мне часто попадались дикие звери. Но волнение Кейтлин было понятно – в Нью-Йорке такого не увидишь.
Кейтлин взглянула на мои руки.
– Что ты делаешь?
Она все еще тяжело дышала.
– Валю дерево.
– Зачем?
Ее голос изменился. Возбуждение сменилось возмущением. Что тоже неудивительно для жительницы Нью-Йорка.
– Затем, что оно портит вид. Мы его не сажали. Оно само себя посадило.
– Дерево выросло, – сказала она, показывая на ветки. – На это у него ушли, – она перевела дыхание, – годы…
Я примирительно зацокал языком, как делаю, когда мать заводится по пустякам.
– Всего несколько лет. Это сосна. Сосны растут быстро. И она высасывает всю воду в саду. От этого страдают кусты и цветы, – я показал на клумбы.
Кейтлин поджала губы, словно отказываясь обсуждать это.
– А помнишь, когда мы были маленькие, – сказала она вдруг без перехода, – нам иногда попадались следы копыт у пруда? Звери ночью пробирались в сад через дыру в стене, а к утру исчезали.
Такого я не помнил, но кивнул, и Кейтлин довольно улыбнулась.
Покрутив в руках топор, я бросил его на землю, поднял валявшуюся в траве лучковую пилу и приложил лезвие к зарубке, которую только что сделал. Опустившись на одно колено, я принялся двигать пилу взад-вперед. Как ни странно, Кейтлин не побежала дальше, но осталась смотреть. Мне это было приятно и в то же время действовало на нервы, ведь получалось у меня, конечно, не ахти. Чтобы бойко управляться с пилой, нужна порядочная сила. И даже когда я ухватился за ручку двумя руками, заставить пилу двигаться плавно не получалось. Да и слишком жарко было для такой работы. Но я продолжал пилить, притворяясь, что мне все нипочем.
Кейтлин переминалась с ноги на ногу – явно хотела что-то сказать или спросить. Но заговорила она только когда я бросил пилить и со вздохом опустился на второе колено.
– А что ты собираешься с ним сделать, когда повалишь?
– Просто уберу.
– У меня есть идея.
– Да?
– У сестры Беаты почти не осталось дров. На всю зиму не хватит. Она говорит – обойдется, но я-то знаю – этого мало.
– Вот как… – протянул я.
Ее дыхание почти выровнялось. Ноги посерели от пыли. Чем дольше она стояла, тем чаще из-под волос у нее стекали капли пота и ползли по лицу.
– Раньше ей не приходилось об этом заботиться. Она топила дровами твоего деда.
– Моего деда?! – взвился я.
Она рассмеялась – видно, от выражения моего лица. Тем летом
