как она росла здесь, в этом доме, вдвоем с отцом, как все в городе знали ее. И как время от времени ее останавливали на улице, чтобы рассказать истории, которых она напрочь не понимала.
Не надо было ее перебивать, знаю, но я не сдержался:
– Истории про деда и сестру Беату?
Что было тому виной – мои слова или просто-напросто ликер, попавший не в то горло? Так или иначе, материны глаза наполнились слезами. Я не стал ее утешать – я с изумлением рассматривал эту женщину, которая на моей памяти не пролила ни слезинки. Мать казалась мне человеком веселым и оптимистичным, порой до легкомыслия: ее напрягали проблемы и печали окружающих. Когда атмосфера накалялась, она принималась дарить цветы, которые выращивала в маленьких глиняных горшочках на террасе. Обсуждать сложности ей и в голову не приходило, хорошенько выплакаться – тем более.
Не в силах найти подходящие слова, я показал на полную луну и заметил, что здесь она кажется намного больше, чем у нас в городе. И с опозданием понял, что машу рукой, в которой все еще зажата балаклава. Но мать не обратила на это внимания. Краем глаза я видел, что она старается скрыть слезы. Наверное, думала, что в полумраке их не видно, хотя как раз в темноте, при скупом свете, отбрасываемом лампами и луной, они блестели ярче.
– Я с ней сегодня разговаривал, – сказал я, надеясь увести разговор в другую сторону – от прошлого к настоящему, к этой комнате, этому лету и долларам у нее в сумочке.
– Правда?
– Точнее, говорила она, я слушал. Она взъярилась из-за той сосны, что я повалил.
– Этого следовало ожидать, – загадочно ответила мать. – Я сегодня еще думала тебя предупредить, но после той истории с дровами у стены решила, что, наверное, чересчур осторожничаю.
Она встала, пошла на кухню, высморкалась, одну за другой распахнула и снова со стуком захлопнула дверцы кухонных шкафчиков и вскоре вернулась с плошкой арахиса в руках.
– О чем это мы? – спросила она. – Я забыла.
– Мы говорили про деда и сестру Беату, – напомнил я.
– А, ну да. Про деда и сестру Беату.
Однако больше мать не проронила ни слова. Она молча сжевала орехи, а потом объявила, что устала. Я сказал, что могу переехать обратно в гостевую спальню, но она неожиданно ответила, что в этом нет нужды. Тряхнула волосами, одернула на плечах футболку и стала подниматься по лестнице – на удивление быстро.
Я пошел следом – проводить ее до спальни, но она резко остановилась и выразительно пожелала мне спокойной ночи. От матери разило сигаретами и ликером, во взгляде читались разом возбуждение и усталость, будто она только что вернулась с шумной вечеринки. Она преградила мне дорогу и чуть ли не силком затолкала в дедову спальню. Это меня озадачило, но я слишком устал, чтобы удивляться.
Я закрыл за собой дверь, растянулся на кровати и выключил свет, потянув за витой шнур у изголовья. Стояла полная луна, и в спальне было светлее обыкновенного. Играя со шнуром, я ждал, когда за тонкой стеной, отделявшей гостевую спальню от моей, наступит тишина. Но не дождался. За стеной что-то гремело и шуршало, и по скрипу половиц было ясно, что мать ходит по комнате.
Вдобавок мне не спалось. Слишком много всего произошло за день, чтобы можно было просто лечь и уснуть. Я закрывал глаза, но веки дрожали, как в детстве, когда я притворялся перед матерью спящим. Ноги я как-то неловко подтянул к животу, но и после перемены положения они отказывались спокойно лежать. Снизу все время доносился противный скрип ставень. Занавески на слуховом окне не было, и комнату заливал лунный свет. Он бил мне в глаза, и даже зажмурившись, я продолжал его видеть. На ум пришли рассказы о людях, завороженных лунным лучом, и я позволил ему себя заворожить. Выскользнув из постели, я пододвинул письменный стол под окошко, открыл раму, ухватился за край и вытянул себя наверх.
Впервые в жизни я оказался на крыше дедова дома. Я ступил на черную черепицу и не испытал и намека на головокружение. Казалось, если я поскользнусь, то легко смогу ухватиться за луну. В ее мягком свечении пустота, зияющая рядом, представлялась совершенно безопасной. От черепицы исходило тепло, и я воображал, будто карабкаюсь по спине гигантского добродушного зверя. Опираясь на руки, я подобрался к окну гостевой спальни с такой ловкостью, словно всю жизнь только и делал, что лазил по крышам. Ветер дул мне в спину, раздувая футболку, и от этого я казался себе еще невесомей. Волосы лезли в глаза, и я остановился, чтобы смахнуть их с лица.
Комната матери напоминала передержанный снимок. Яркие цвета ее покрывала и футболки, полоски на обоях резали глаза. Мать ходила по комнате. К окну она не поворачивалась, и мне были видны только ее спина и затылок, но по ее движениям я понял, что она что-то сортирует. На полу стопками лежали бумаги – документы, газетные вырезки, фотографии, письма. Мать вынимала их из картонных коробок, стоявших у кровати, внимательно изучала и клала в нужную стопку. В руке она держала зажженную сигарету и время от времени затягивалась, стряхивая пепел в кулечек из фольги. Откуда взялись эти коробки – неизвестно, я видел их впервые. Я попытался что-то прочесть, но не смог разобрать даже самых крупных газетных заголовков.
Немного поколебавшись, я решил рискнуть и высунуть голову подальше. Я переоценил свои силы, но понял это, лишь когда левая нога потеряла опору. К счастью, правая крепко упиралась в водосточный желоб, и мне удалось удержать равновесие, перенеся тяжесть на другое бедро. Хотя среагировал я быстро, мать услышала шум. Она испуганно выпрямилась и внимательно прислушалась, прижав руки к груди. Я притих и затаился, вцепившись онемевшими пальцами в черепицу. Ветер тем временем все злее трепал мою футболку. Мать же неуверенно оглядывалась, вслушивалась и вздрагивала от каждого скрипа кухонных ставень.
Только когда она опять погрузилась в разбор бумаг, я пополз к себе. Я просунул ноги в слуховое окошко и, нащупав под собой деревянную столешницу, вдруг заметил, какой вид открывается отсюда на монастырский сад. («Разве он не прекрасен, наш сад? – воскликнула Кейтлин, когда мы сидели у пруда. – Ты только посмотри на те три плакучие березы. Вон какие вымахали! А сестра Беата помнит, как когда-то сажала их в землю одной рукой».) После того как я срубил сосну, в листве образовался просвет, и через него был ясно виден двор
