в воде – такой холодной, что мне захотелось пи́сать.
Я попытался выбраться. Вода всколыхнулась и потемнела. Шорты прилипли к телу, ноги стали черными от грязи.
– Я услышала шум в саду и подумала…
На ней опять была соломенная шляпа с необычной, почти прозрачной на свету лентой.
– Жарища, – сконфуженно сказал я и встал перед ней, заслоняя руками низ живота, как футболист перед штрафным ударом. – Нужно было как-то освежиться.
– Знала бы она! – и Кейтлин кивнула на монастырь.
Теперь она улыбалась, и это меня успокоило.
– Я стараюсь не шуметь, – ответил я. – Она и не заметит.
– А ты изменился! – по тому, как она выговаривала «л» и «р», было понятно, что английский для нее привычнее. – Я не сразу тебя узнала.
Кейтлин приблизилась на шаг. Она была выше меня. Только сейчас я заметил, что за ней следом пришел один из котов – настоящий тигр с тонким, гладким хвостом.
– Я приняла тебя за девочку. У одной моей подружки в Нью-Йорке точно такая же стрижка.
– Угу… – пробормотал я, смутившись.
Я ступил на траву, собираясь уйти из запретного сада, выжал подол футболки и сделал пару шагов назад, не поворачиваясь к ней спиной.
Кейтлин последовала за мной.
– Твой дедушка…
Я не дал ей договорить:
– Да.
– Мне очень жаль, – с чувством сказала она.
До меня не сразу дошло, что это соболезнование.
Быстрым движением она подхватила кота под брюхо и подняла его. Пару секунд кот повисел у нее на руке как меховая муфта, но потом изогнулся, готовый сбежать.
– Надолго приехала? – спросил я, чтобы сменить тему.
– Тсс, – сказала она коту, прижимая его к себе локтем. – Я тренироваться приехала.
– Тренироваться?
– Танцевать. В Нью-Йорке я готовилась поступать в балетную школу, но все сорвалось из-за травмы. Теперь придется ждать год. – Она показала на забинтованную щиколотку. – Я здесь с мамой.
– Да, я слышал.
– Твоя мама тоже тут?
– Да.
Я глядел то на кота, то на ее лицо. В ней было что-то необычное. Она не потела. Жара, похоже, ей не докучала. Она была какая-то воздушная, словно зной не давил на нее, а приподымал. Казалось, она беспрерывно в движении и не может иначе. А еще у нее были янтарные глаза и светлая кожа.
– Помнишь, как мы раньше играли вместе? – спросила она. – А хомяка помнишь?
Конечно, я помнил. Когда мой хомяк сбежал из клетки, дед написал сестре Беате учтивое письмо с просьбой не выпускать кошек на улицу, пока хомяк не найдется. Кейтлин принесла ответ, из него следовало, что кошек слишком много и они слишком дикие, чтобы держать их взаперти. Хомяка я больше не увидел.
Давняя история. Если бы не Кейтлин, я бы и не вспомнил о ней.
– Нам запрещали играть вместе, – почти шепотом добавила она. – Но больше играть было не с кем, так что мы не слушались и прятались в подвалах.
Точно: в подвалах стояла прохлада. Туда не заглядывала сестра Беата. Вспомнив о монахине, я занервничал и двинулся в сторону гусей. Кейтлин с котом дружно повернули головы, следя за мной взглядом.
– Погоди, – сказала она. – Есть другой путь.
Она пошла впереди, показывая дорогу. Шагала она быстро и решительно, словно знала каждый камень в этом саду и не споткнулась бы даже в темноте. Протиснувшись между двумя тесно растущими рододендронами, она вывела меня в часть сада, где я еще не бывал. Я с удивлением понял, что мы недалеко от стены и что с этого пригорка видна дорога, отделявшая монастырь от дедова дома.
– Эти гуси сводят меня с ума, – сказала Кейтлин, когда мы добрались до стены. – Сестра Беата продолжает их разводить. Говорит, гусей здесь держали всегда, и так будет и впредь.
За нами, где-то у дедова дома, загудела машина. Я попытался вспомнить, не предупреждала ли мать насчет гостей.
– Конечно, это все связано с войной, – добавила Кейтлин. – И, как понимаешь, с твоим дедом. Мама предлагала зажарить их на Рождество.
– С моим дедом? – переспросил я.
Из-за поворота вывернул автомобиль. Он ехал довольно быстро, и я не успел разглядеть водителя. Сзади сидели двое мужчин. Незнакомые, судя по профилю – арабы.
– Ну да, – сказала Кейтлин. – Гуси заменяли сторожевых псов – дешево и сердито. – Она встала на цыпочки. – Смотри: и не подумаешь, но мы у пруда!
Она с треском раздвинула ветки густого кустарника, и перед нами действительно заблестела вода.
– Можем даже снова выйти к нему этим путем, – добавила она, прокладывая дорогу сквозь заросли.
Я оглянулся на холм, где стоял дедов дом, и, не увидев ничего особенного, последовал за ней.
ЧЕРЕЗ ЧАС с лишним я двинулся домой, хлюпая ботинками. У забора меня окликнул полицейский:
– Молодой человек!
Я узнал его: он приходил к нам зимой, когда умер дед. Мне запомнилась его неестественная походка, как будто в прошлой жизни он был актером или танцором. Из-за жары он был в обычной рубашке, но в темных форменных брюках и фуражке.
– Ты не запер дверь.
По ноге у меня сползла капля воды. Земля под ногами дышала жаром, следы кроссовок высыхали мгновенно.
– Ну… Я на пару минут выходил.
– Нынче и пара минут – время, – спокойно возразил полицейский, развернулся и пошел вокруг дома.
– А почему ты весь мокрый?
Я понял это как приглашение последовать за ним.
– Под поливалку попал, – соврал я, идя следом.
– Вода стоячая, – сказал он, принюхиваясь. – По запаху чую.
За домом оказался второй полицейский. Он сидел на корточках, но при нашем появлении поднялся, кивнул мне и обратился к напарнику:
– Все то же.
– Как под копирку, а?
– Именно.
В окне кухни я видел мать. Прислонившись к раковине, она беседовала с еще одним человеком в форме.
– Много они унесли? – спросил я полицейских.
Темноволосый, тот, что встретил меня у забора, прочистил горло. Воротничок его рубашки посерел от впитавшегося за день пота.
– Фритюрницу, – ответил он, сдерживая улыбку. – Прямо с маслом внутри. Надеюсь, они притормаживали на поворотах.
– И тостер, – добавил второй.
– Фритюрницу? – повторил я тупо.
Мать повернулась к окну, заметила меня и вышла во двор.
– Они хватают все, что можно продать, – объяснил темноволосый. – А потом играют в магазин у себя в Сёркль-Менье. Если хорошенько поискать, можно выкупить свое добро обратно.
Через его плечо я увидел, что мать идет к нам. Отлогая тропинка была усеяна камнями, и мать ступала осторожно, стараясь ставить ноги так, чтобы не пораниться об острые края. Еще издали, не отрывая взгляда от земли, она заговорила со мной:
– Ты не запер дверь.
В руке мать держала пачку сигарет, а
