стоять над поверженным врагом, который просит пощады.
У Васяня уже был Бульдог, а Коту я сунул трофейный Лефоше.
— Кончайте их.
В сарае повисла тишина, даже более страшная, чем во время стрельбы.
— Сень… — Васян попятился, пряча руки за спину. — Ты чего? Они ж раненые… Лежат…
— А Кукла тоже лежала? — жестко спросил я, глядя ему в глаза. — А если бы они нас положили? Думаешь, пожалели бы? Вон тот, с кишками наружу, он бы тебя, Васян, резал долго и с удовольствием. А этот, — я кивнул на Лошадь, — держал бы тебя и ржал.
Лошадь, поняв, к чему идет дело, завыл:
— Братцы! Не берите грех на душу!
— Это не грех, — отрезал я. — Это санитарная обработка. Мы уходим. Оставлять свидетелей нельзя. Если отпустим — они приведут хвост. И тогда убьют всех. Нас, Яську, мелких и Сивого добьют. А то и туда заявятся. Ты этого хочешь, Вася?
Васян замотал головой, сопя.
— Стреляй, — приказал я. — В голову. Чтоб не мучался. Это милосердие, Вася. Тот, с животом, все равно до утра не доживет, только намучается. Избавь его.
Васян, белый как мел, подошел к хрипящему бандиту. Рука его с Бульдогом ходила ходуном.
— Давай! — рявкнул я. — Не тяни!
Васян зажмурился, отвернул голову и нажал на спуск.
БАХ!
Тело дернулось и затихло. Васян выронил револьвер и отскочил, его начало рвать.
Я повернулся к Коту.
Тот смотрел на меня исподлобья, в глазах страх пополам с решимостью.
— Твоя очередь, Кот. Этот, — указал я на воющего подранка, — навел их на нас. Из-за него у тебя башка пробита. Из-за него Упыря чуть не зарезали. Вали его наглухо.
Лошадь попытался вскочить, но Кот, вдруг оскалившись, шагнул вперед. В нем проснулась уличная злость.
— За Куклу, сука… — прошипел он.
Он даже не отвернулся. Выстрелил в упор, глядя врагу в лицо. Лефоше дал осечку. Лошадь закричал, пытаясь отползти. Кот взвел курок снова.
БАХ!
Патлатого отбросило назад, он ударился затылком о ящик и сполз, оставляя кровавый мазок на дереве.
Кот стоял, опустив дымящийся ствол, и тяжело дышал. Его трясло.
Я подошел, забрал у него оружие. Положил руку на плечо.
— Нормально, — сказал я ровно, хотя внутри самого мутило. — Тяжело в ученье — легко в бою. Вам и не такое еще придется делать, если хотим выжить в этом городе.
Митрич в углу перекрестился, но промолчал. Он был поживший, он все понимал.
— А теперь, — я спрятал револьверы, — убираем жмуров. В Неву их. И валим отсюда. Быстро.
Когда черная вода Невы сомкнулась над последним трупом, я выдохнул с облегчением. Концы в воду, в буквальном смысле.
— Сворачиваемся! — скомандовал я, вытирая руки снегом. — Времени нет. Если кто услышал пальбу — городовые будут здесь с минуты на минуту. Да и бегунки сбежали.
Мы действовали быстро, как муравьи, которым разворошили муравейник. Страх прошел, осталась только злая, колючая энергия.
— Кот, Упырь, вы, два инвалида, пешком в приют. Огородами, тенями. Если патруль — падаете и прикидываетесь пьянью или мертвыми. Дойдете?
— Доковыляем, — скрипнул зубами Упырь, прижимая перевязанную руку к груди. — Чай, не барышни.
— Добро. Васян!
Здоровяк, все еще бледный после расстрела, вздрогнул.
— Телегу бери. Но пустую! Никакого барахла. Лишь мелких к тебе и в приют. Понял?
— Понял, Сень, — кивнул Васян, забираясь на облучок. — А ты?
— А я с Митричем. Водным путем пойдем.
Мы споро погрузили в ялик нехитрый скарб: закопченный чайник, котелок, мешок с инструментом, уцелевшую еду и пару узлов с тряпьем.
— Ну, с Богом, — перекрестился Митрич, отталкиваясь веслом от берега.
Ялик скользнул в темноту. Течение подхватило нас, унося прочь от проклятого сарая.
На воде было холодно. Ветер пробирал до костей, выдувая остатки тепла. Я сидел на корме, кутаясь в куртку, и смотрел на проплывающие мимо огни набережных. Город спал, равнодушный к тому, что только что произошло.
Митрич греб ровно, мощно, в такт дыханию. Старая школа.
— Лихо ты их, Сенька… — нарушил он молчание, когда мы отошли подальше. — Кто ж это был-то? Кому ты так хвост прищемил?
— Козырю, — коротко ответил я. — Это его быки были. А наводку пожарники дали, с которыми мы у Морского собора сцепились.
Митрич присвистнул и сунул весла в воду поглубже.
— Козырь… Это дело дрянь. Этот упырь половину Лиговки держит. С ним сцепиться — что супротив ветра ссать.
— Выбора не было. Или мы их, или они нас.
Старик помолчал, глядя на темную воду.
— Понимаю. Сам я… тоже ученый. Был у меня случай, года три назад. Тоже с артелью одной портовой не поделил заказ. Контрабандисты, чтоб им пусто было. Подстерегли ночью, ребра переломали, ялик мой первый сожгли… Еле оклемался тогда. С тех пор и живу бобылем, стараюсь не отсвечивать. А ты, вишь, зубастый оказался. Молодой, а хватка волчья.
— Жизнь заставит не так раскорячишься, — буркнул я.
— Это верно… Слышь, Сень, а тебе ночевать-то есть где? В приют сейчас не сунешься, ворота заперты, поди, да и наследишь там с инструментом.
— Придумаю что-нибудь, — уклончиво ответил я.
— А давай ко мне? — вдруг предложил Митрич. — Тут недалеко. Заодно и чаю попьем, согреемся. А то зуб на зуб не попадает.
Я прикинул варианты.
— Веди, Сусанин.
Митрич налег на весла, и ялик, качнувшись, свернул в широкое, темное устье Охты. Здесь пахло иначе — не парадным гранитом, а заводской гарью, гнилой древесиной и мазутом. По берегам темнели громады кирпичных корпусов, трубы тыкали в небо черными пальцами.
— Вон она, красавица моя, — кивнул Митрич в темноту.
У берега, в тихой заводской протоке, чернела огромная туша. Баржа. Старая, деревянная, почерневшая от времени. Либо она сама намертво села на мель, либо ее специально вытащили носом на илистый берег, чтобы не унесло. Такие посудины часто бросали гнить, и в них тут же заселялся всякий люд: артельщики, сезонные работяги, беглые. Дешево и сердито.
Мы причалили к замшелому борту.
— Залезай. — Митрич ловко закрепил фал.
Мы поднялись на палубу. Доски под ногами скрипели и опасно прогибались.
— В казенку прошу, — старик распахнул низкую дверцу кормовой надстройки.
Внутри было тесно, но на удивление уютно. Митрич запалил керосинку. Желтый свет выхватил
