двинулись дальше. Впереди, перекрывая небо черной аркой, вырос Литейный мост. Вода под ним бурлила, закручиваясь в воронки. Течение здесь было дурное, с характером.
— В центре не пойдем, — пояснил старик, перехватывая весла поудобнее. — Там водовороты крутит, затянет — не выгребешь. Держись за леер, Сенька, сейчас болтанка будет.
Он направил ялик хитро — не прямо, а наискосок, подрезая струю. Нас швырнуло в сторону, ялик накренился, черная вода плеснула через борт, обдав ледяными брызгами. Но Митрич, кряхтя от натуги, выровнял лодку мощным гребком. Мы проскочили опасное место буквально в метре от каменного быка моста, где вода ревела, разбиваясь о волнорез.
— Фух… — выдохнул старик, когда мы вышли на спокойную воду Фонтанки. — Прошли. Злой нынче Литейный, воды много…
Дальше шли спокойнее. Фонтанка былау́же, тише. Гранитные берега нависали с двух сторон, скрывая нас от ветра.
Вскоре показался знакомый силуэт Чернышева моста с его башенками. У спуска к воде темнели две фигуры.
— Наши, — определил я. — Ждут.
Митрич подогнал ялик к ступеням. Кот и Упырь, продрогшие до синевы, топтались на месте, хлопая себя по бокам.
— Сень! — Кот кинулся к нам, помогая причалить. — Мы вот тут, ждем. В приют не сунулись.
— Принимайте груз. — Я выбрался на гранит, разминая затекшие ноги. Мы быстро выгрузили наше барахло: чайник, инструмент, пару узлов. Много места это не заняло.
Я повернулся к старику. Он сидел в лодке, опираясь на весла, и смотрел на меня.
— Ну все, Митрич, — сказал я, похлопав ладонью по борту ялика. — Принимай аппарат. Ялик твой. Владей.
В глазах старика блеснула влага. Он провел рукой по планширю, словно гладил живое существо.
— Спаси тебя Христос, Сенька… — Голос его дрогнул. — Кормилица она мне. Без лодки я как без рук. Уж я ее просмолю, законопачу… Как новая бегать будет!
— Будет, — кивнул я. — Ладно, бывай. Нам пора.
Я подхватил мешок с инструментом.
— Сень! — окликнул меня Митрич, когда мы уже поднялись на пару ступеней.
Я обернулся. Старик смотрел на меня уже без умиления, серьезно и деловито.
— Ты это… про уговор-то не забудь. Склады Кокоревские. Долг на мне висит, Сень.
— Помню, — твердо ответил я. — Все сделаем. В следующую ночь пойдем на дело. Готовь своего грека. Товар будет.
— Добро, — кивнул Митрич. — Буду ждать весточки.
Он оттолкнулся веслом, и ялик бесшумно скользнул в темноту, под арку моста. А мы остались на пустой набережной — трое уставших, замерзших, но живых волков.
Глава 2
Мы шли тенями. Я впереди, с мешком инструментов за плечом и закопченным чайником, за мной — Упырь, прижимающий к груди перевязанную руку и сжимающий узел с вещами, замыкающим топал Кот с котелком.
Кота штормило. У него было зеленовато-бледное, как окислившаяся медь, лицо. Кистень не шутка, мозги ему встряхнуло знатно.
— Терпи, — шикнул я, когда Кот в очередной раз споткнулся о выбитый булыжник. — Немного осталось. Не падать!
К приюту князя Шаховского мы подобрались со стороны глухих дворов, стараясь не отсвечивать на проспекте. Вот и знакомый проулок. Здесь было тихо и пусто, только ветер гонял по лужам опавшую, почерневшую листву. Камень, которым я когда-то подпирал дверь, давно исчез, но это было неважно.
Знаками показал парням стоять, ждать, а сам скользнул к черному ходу.
Присел на корточки перед массивной дверью, вглядываясь в щель между рассохшимся полотном и косяком. Руки слегка дрожали — отходняк давал о себе знать. Сунув руку за пазуху, достал проволоку.
— Ну, давай, родная… — прошептал я одними губами. — Не подведи.
Осторожно ввел ее в щель. Металл тихо скрежетнул.
Продолжил вести, нащупывая холодное железо засова. Вот оно. Тяжелый язык крюка.
— Иди сюда… — прошептал я.
Язычок засова неохотно, миллиметр за миллиметром, пополз вверх. Тяжелый, зараза.
Еще чуть-чуть… Тук.
Глухой, мягкий звук падения металла о дерево прозвучал для меня слаще музыки. Путь открыт.
Ржавые петли тихо, жалобно скрипнули, но я тут же придержал створку, не давая ей распахнуться широко.
— Заходим, — махнул я парням. — Живо.
Кот и Упырь шмыгнули в темный проем, оставляя на полу мокрые грязные следы. Я зашел следом, бесшумно притворил за собой тяжелую дверь и накинул крюк обратно на петлю. Все. Мы внутри.
В нос ударил знакомый аромат казенного дома. Но сейчас он показался мне запахом безопасности.
— Наверх, — шепнул я. — Тихо, как мыши.
Мы двинулись к узкой лестнице для прислуги. Дерево скрипело под нашим весом.
Наконец, моя голова уперлась во что-то плоское. Люк.
Я передал мешок с инструментом Упырю. Уперся ладонями в доски, напрягся. Люк поддался с натужным скрипом.
— Лезьте, — скомандовал я шепотом.
Сначала подсадил Упыря. Тот, морщась от боли в руке, кое-как вскарабкался в черную дыру. Потом мы вдвоем затащили Кота, которого совсем развезло — он был похож на тряпичную куклу. Последним, подтянув мешок и чайник, залез я и аккуратно, чтобы не грохнуть, опустил крышку люка на место.
Здесь было прохладно, слышно, как дождь барабанит по железу кровли, но зато сухо. Вдоль стен громоздились силуэты сломанной мебели, накрытой белыми саванами чехлов, стопок пожелтевших книг.
Через маленькое, засиженное голубями слуховое оконце и несколько щелей в крыше пробивались косые, серые столбы утреннего света.
Я с облегчением сбросил мешок с инструментом на пол. Под ногами скрипнули толстые доски, подняв облачко пыли.
— Дошли… — выдохнул Упырь и сполз по стене на пол, баюкая перевязанную руку. Лицо у него было серое, как эта пыль.
Кот вообще ничего не сказал. Он просто рухнул на кучу какого-то тряпья и мгновенно затих. Контузия и усталость вырубили его, как выключателем.
— Отдыхайте, — тихо бросил я.
Сел на ящик, стянул сапоги. Ноги гудели, тело налилось свинцовой тяжестью, каждый мускул ныл. Адреналин отпустил, и навалилась дикая, черная усталость. Ну, по крайней мере, тут безопасно. Упал на спину, глядя в темные балки потолка, где колыхалась паутина.
Парни уже сопели. А ко мне сон не шел.
Я лежал с закрытыми глазами, но мозг продолжал работать, прокручивая события ночи. Вспышки выстрелов. Хрип умирающего бандита. Лай Куклы, который оборвался так внезапно…
Козырь не простит. Он потерял людей, потерял авторитет. Теперь он перероет весь город. И полиция…
Мысли путались, наслаивались одна на другую, превращаясь в вязкую кашу. Наконец, усталость взяла
