глаза — тощий, руки ходуном ходят. Когда последняя петля лопнула, я оттолкнулся здоровой рукой от форштевня.
Тело отреагировало мгновенно. Ноги, затекшие от долгого висения, предательски подогнулись. Боль в выбитом плече резанула, норовя швырнуть меня в спасительное беспамятство.
Но я устоял. Намертво вцепился правой кистью в мокрый борт и глухо зарычал сквозь стиснутые зубы, загоняя боль на самое дно. Не дождутся. Хрен я упаду им в ноги.
Я сполз по дереву, но остался стоять, жадно и со свистом глотая сырой воздух, пока черные пятна перед глазами не растаяли. Под настилом зловеще хлюпала вода.
— Глянь-ка, — гоготнул кто-то из гребцов. — Малёк-то живучий.
Я выпрямился, насколько позволяло изодранное тело. Ушкуй выглядел как выпотрошенная рыбина. В правой скуле, над самым следом воды, зияла рваная дыра. На каждом качке в нее лениво заливалась мутная жижа. Обломки вёсел валялись вперемешку с разбросанным скарбом.
— … как выгребать-то теперь! — надрывался кто-то из мужиков.
— Пасть закрой и черпай!
Бурилом застыл на корме, у потеси. Огромный, ссутулившийся медведь в мокрой, прилипшей к телу рубахе. Атаман молчал, буравя пробоину остановившимся взглядом.
И тут плеск воды разрезал наглый, насмешливый голос:
— Славно ты нас прокатил, Атаман.
Волк сидел на банке ближе к корме, вольготно вытянув ноги. Единственный на всей ладье, кто не махал черпаком. Рядом с ним жались ещё четверо — в кожаных бронях.
Прежний Ярик до медвежьей болезни боялся этих ублюдков. Стая звала их «белой костью». Чистые рубаки. Те, кто пускает чужую кровь, а не льет собственный пот. Они не гнут спины на веслах и не рвут пупки на волоках. Их единственное ремесло — резать глотки при абордаже.
— Прокатил, — процедил Волк, словно катая слово на языке. — Прямиком в завал. Чуть всю ватагу на дно не пустил.
Стая замерла. Чавканье воды под настилом стало оглушительным.
— Я же видел, — Волк подался вперёд, по-волчьи скаля зубы. — Все видели. Когда нас на топляк понесло, ты, Бурилом, мелом изошел и потесь бросил. Встал столбом, пока этот приблуда глотку рвал.
Бурилом молчал. Его лицо окаменело, но его пальцы с силой сжали рукоять топора за поясом.
— Может, на покой тебе пора, а? — издевательски протянул Волк. — Годы вышли. Руки дрожат. Страх под шкуру залез.
«Черная кость» начала затравленно переглядываться. Волк бил наверняка. Атаман и впрямь дал слабину, это видел каждый. Ещё пара вздохов — и власть поменяется прямо здесь.
Я почувствовал, как внутри всё заледенело. В памяти прежнего Ярика Волк был стихийным бедствием, смертью, от которой нужно прятаться в щели. Но я — не он. Я знал этот типаж: такие «волки» первыми пускают в расход лишние рты. Если он сейчас сожрет Бурилома — мне крышка. Для него я порченый колдун, которого вздёрнут на мачте просто для забавы.
Вариант тут только один — лезть на рожон. Сердце колотилось о ребра, но я понимал: либо я сейчас сломаю Волку игру, либо навсегда останусь полезным холопом, которого рано или поздно забьют до смерти.
Придется идти по очень тонкому льду.
— Бросил руль, говоришь?
Мой голос скрежетнул хрипло, но в мертвой тишине его услышал каждый. Волк медленно, неверяще повернул голову. В его глазах полыхнуло звериное бешенство.
— О-о, — издевательски протянул Волк. — Малёк голос подал. Чего тебе, убогий?
— Атаман руль не бросал.
Я отлепился от борта и сделал шаг вперёд. Колени ходили ходуном, выбитое плечо выло, но спину я держал так, будто аршин проглотил.
— Он его отпустил. Нарочно.
— Да ну? — Волк криво хмыкнул, переглянувшись со своими псами. — И на кой-ляд? Со страху обделался?
— Чтобы вы все дышали, — я говорил спокойно, неотрывно глядя ему прямо в зрачки. — Ты, Волк, железом махать горазд, а в речном деле не смыслишь. Течение било в корму и в борт. Если б Атаман держал потесь жестко, пытаясь вывернуть силой, поток просто сломал бы бревно или вырвал его с мясом.
Я сделал короткую паузу.
— Он отпустил древко, чтоб ушкуй сам вписался в струю, а потом перехватил. Это не трусость, Волк. Так он сберег нам руль.
«Черная кость» закивала. Гребцам, привыкшим ломать весла о дурную воду, эта правда была ясна как день.
Я бросил взгляд на Атамана. Бурилом, до этого стоявший истуканом, медленно поднял голову. Наши взгляды скрестились. Он понял, что я вру напропалую, но вру за него.
Волк медленно поднялся с банки. Огромный, опасный и злой.
— Мастерство, значит? — процедил он, надвигаясь на меня. — А ты у нас теперь кто? Корабел? Или это тебе духи речные нашептали?
— Духи — это когда ты русалок в чарке видишь после третьего жбана, — огрызнулся я.
Кто-то из гребцов хрюкнул от смеха, но тут же подавился под бешеным взглядом Волка.
— А я видел струю, — я не отступил ни на палец, хоть рубака и навис надо мной скалой. — Я чуял, куда вода бьет, потому и орал. Атаман услышал, смекнул задумку и бросил потесь. Мы сработали как одна артель. А ты… ты в это время только меня веревками путать горазд был.
— Пасть захлопни, малявка, — прошипел Волк. Его ладонь легла на рукоять ножа. — Ты нас чуть на дно не пустил своим карканьем. Связал я тебя — и правильно сделал. Водяному жертва нужна была.
— Жертва? — я усмехнулся ему прямо в лицо, чувствуя, как злой кураж выжигает боль в плече. — Я вас вытащил, путь показал, а ты меня вязал. И кто кому теперь кланяться должен?
Желваки на морде Волка заходили ходуном. Он дернулся вперед. Сейчас будет бить.
— Хватит.
Голос Атамана прозвучал негромко, но очень основательно. Бурилом шагнул вперед, вклиниваясь между мной и Волком.
— Малёк дело говорит.
Атаман смерил Волка предупреждающим взглядом. Он принял мою игру. Понял, что я бросил ему спасательный круг, и намертво за него ухватился.
— Поток там бешеный шел. Зажал бы я руль — остались бы мы без руля на камнях. Риск был, но мы прошли.
Он опустил пудовую ладонь мне на здоровое плечо.
— Малец проход углядел. Я принял решение, и мы живы. А кому не по нраву мое кормление — вон борт, вон Река. Плывите сами.
Волк замер. Он смотрел то на насупившегося Атамана, то на меня, и его хищный ум понимал: время ушло. Стая снова смотрела на Бурилома как на вожака, а грамотные слова приблуды сломали ему всю игру. Волк медленно разжал кулак, отступил на шаг и презрительно осклабился.
— Как скажешь, Атаман. Как скажешь. Живы — и ладно.
Волк плюхнулся обратно на банку, всем видом показывая пренебрежение, но я кожей чувствовал его
