холодный взгляд. Такие не прощают прилюдных обломов. Он затаился, но клыки уже наточил.
Бурилом убрал пудовую руку с моего плеча. Благодарности в его зенках не было — только сухая оценка полезного инструмента. Пока я пригоден, я живу.
— Рука как? — буркнул он, кивнув на мое плечо.
— Выбита.
— Гнус! — рявкнул Атаман на всю ладью. — Сюда греби! Вправь парню кость.
— Я… Атаман, я ж не умею… боязно мне… — заныл Гнус, воровато выглядывая из-за спин гребцов.
— Научишься, — отрезал Бурилом и отвернулся, обрывая разговор.
Он пошел на корму к потеси, а я остался у борта. Злой жар, который держал меня во время спора, начал остывать, и плечо взвыло дурным голосом. Казалось, под кожу вогнали раскаленный гвоздь и теперь медленно его проворачивают, пробуя кость на вкус. Ко мне бочком, как побитая дворняга, подползал Гнус.
— Ну? — выдохнул я, чувствуя, как по виску ползет липкая капля пота. — Чего застыл?
— Малёк… — он замялся, теребя грязный кушак. — Я ж никогда… А ну как жилу порву? Или кость хрустнет? Атаман же шкуру спустит…
Я шагнул к нему, превозмогая тошноту. Здоровой рукой перехватил его трясущуюся ладонь. Сжал крепко, заставив замереть. Зафиксировал.
— В глаза смотри, — сказал я тихо, но так, чтоб у него внутри всё замерло. — Гнус! Смотри на меня.
Он испуганно поднял взгляд.
— Дыши, — скомандовал я. — Вдох. Выдох.
Он судорожно втянул речной воздух.
— Ничего ты не порвешь, — я чеканил слова, передавая ему свое спокойствие. — Сделаешь всё справно. Знаешь почему? Потому что я буду говорить, а ты — делать. По моему слову.
— А Атаман?..
— Ответ за мной, — спокойно сказал ему я. — Я велел — я и отвечу. Тебе ничего не будет. Понял?
Гнус моргнул. Осознание того, что с него сняли спрос, подействовало. Плечи у него чуть опустились, паника из глаз ушла.
— Понял… — выдохнул он.
— Вот и молодец. Собрался. Мне нужны твои руки, а не сопли.
Я прижался спиной к дубовому борту, сползая вниз, пока не уселся на мокрый настил.
— Садись напротив.
Гнус опустился на колени. Руки уже не ходили ходуном. Он ждал команды, как преданный пес.
— Обувку скидывай, — спокойно сказал я. — Пяткой упираться будем.
Он быстро стянул стоптанный сапог.
— Теперь слушай. В отсебятину не лезь. Пятку мне в подмышку. Упрись намертво, чтоб не соскользнула.
Гнус аккуратно упёр ногу мне в левый бок. Боль резанула до искр в глазах, я скрипнул зубами, но кивнул ему — мол, добро.
— Хорошо. Теперь хватай руку. Одной за запястье, другой за локоть. Держи мертво, как весло на пороге.
Он взялся на удивление ухватисто.
— Ишь ты, костоправ выискался… — донеслось издевательски со стороны «белой кости».
Гнус дернулся было на голос, теряя настрой.
— На меня смотри, Гнус — спокойно проговорил я, возвращая его из пустоты. — Только на меня. Их тут нет. Есть только моя рука.
Он снова сосредоточился, закусив губу.
— Тяни на себя. Плавно, без рывков. Просто натягивай жилу, как тетиву.
— Тяну… — пропыхтел Гнус. Он отклонился всем телом назад. Боль полоснула по жилам, но я терпел, не сводя с него глаз.
— Добро… держи натяг… еще малую малую толику…
Я чуял, как мышцы упираются, не желая отдавать кость, но Гнус делал всё верно.
— А теперь, — я набрал полную грудь воздуха, — рви на себя и выворачивай руку к борту. Давай!
Гнус зажмурился, лицо его перекосило от натуги, но он выдал всё, что мог.
ХРУСТЬ!
Вспышка белого огня ослепила меня. Я глухо, по-звериному зарычал, откинув голову на дубовый борт. А потом по жилам разлилось блаженное облегчение. Я выдохнул, с трудом разлепляя веки.
Гнус сидел напротив, жадно глотая воздух, и смотрел на меня с испугом.
— Встала? — спросил он едва слышным шепотом.
Я осторожно пошевелил плечом. Сустав сидел в гнезде.
— Встала, — я коротко кивнул ему. — Справил как надо, Гнус.
Его лицо расплылось в неуверенной, но гордой ухмылке.
— Правда?
— Руки у тебя что надо. Спасибо.
Он аж просиял, будто я ему серебряную гривну подарил.
— Ну ты и кремень, Малёк… — восхищенно мотнул он головой. — Другой бы уже всю реку матом распугал.
— Иди и спасибо еще раз, — я устало махнул здоровой рукой. — Заслужил.
Гнус вскочил и почти вприпрыжку побежал к своим. Спину он теперь держал прямо — костоправ, не шутка. Вот так это и строится. Страхом можно заставить гнуть спину, но верность добывается только тогда, когда даешь человеку почуять свою силу. Один в кармане есть.
Я прикрыл глаза. Пальцы здоровой руки мелко задрожали — адреналин пошел на спад. Еще немного, и Волк перерезал бы мне глотку. Я блефовал с пустыми карманами, балансируя на самом краю. Одно неверное слово — и я был бы трупом, а Атаман даже не почесался бы.
Левую руку я бережно прижал к груди. Теперь главное — не дергаться. Связки растянуты, кость еще гуляет. Одно неловкое движение — и всё пойдет прахом.
Тело подлатал. Теперь пора понять где я.
— Эй! — окрик вырвал меня из забытья. — Чего расселся, князёк? Ушкуй сам себя не вычерпает!
Боль в плече стала глухой и нудной, как старая рана, но в голове прояснилось. Я огляделся. Двое парней из молодых лениво махали черпаками у пробоины. Вода прибывала быстрее, чем они ее выкидывали за борт.
Я поднялся, баюкая левую руку, как хрупкий сосуд и шагнул к дыре в борту. Там потел Клещ — здоровый, плечистый детина, которому бы быков валить, а не воду ложкой вычерпывать. Он махал деревянным ковшом, но было видно, что ему тесно и неудобно, он только мешал второму гребцу.
— Клещ, погоди, — я тронул его за плечо здоровой рукой.
Тот обернулся, утирая соленый пот со лба.
— Чего тебе? Атаман велел…
— Атаман велел ушкуй спасать, — спокойно перебил я. — Ты на себя глянь. Силища медвежья, а сидишь тут, воду в ступе толчешь.
Клещ нахмурился, не сразу соображая, куда я клоню.
— Там пять весел в щепу разнесло, — я кивнул в сторону кормы, где гребцы налегали на уцелевшие лопасти так, что жилы на шеях вздувались канатами. — Парни пупки рвут, а ладья еле ползет. Им там твоя спина нужна. Без тебя мы до первых звезд грести будем.
Я мягко, но нажимом потянул черпак из его мозолистых рук.
— Дуй на весло, Клещ. Подсоби мужикам. Ты сейчас там за двоих сработаешь, а с этой лужей я и одной рукой управлюсь. Тут ума много не надо.
Клещ разжал пальцы.
— Ну… дело говоришь, — буркнул он, расправляя затекшие плечи. — Тяжко им там без доброго загребного.
— О том и речь. Навались, пока не
