закисли.
Он кивнул мне уже без прежней злобы, перемахнул через банку и пошел к корме.
— А ну, подвинься! — рявкнул он на какого-то заморыша. — Дай мастеру сесть!
Я усмехнулся. Сработало. Опустился на мокрые доски, уперся спиной в шпангоут. Зачерпнул мутную жижу правой рукой. Выплеснул.
Плеск.
Вот так. Каждому свое место, чтобы в деле был толк.
Вода была ледяной. Брызги попали на пальцы, и меня словно иглой кольнуло едва заметно, будто искра под кожей пробежала. Я замер на миг, опустил ладонь за борт.
Там, перед завалом, Река пела мне. Я видел дно, чуял каждый камень, каждый поворот струи, словно знал это русло сотню лет. Видел его карту у себя в голове.
А сейчас?
Я прислушался к нутру — только ватная тишина. Словно в глубокий колодец крикнул, а ответа нет. Похоже, вычерпал я себя до самого донца перед камнями. Сила не ушла, просто спряталась, затаилась, требуя времени.
Обладать такой штукой — всё равно что козырь в рукаве держать. Главное, чтобы никто раньше срока про мой дар не пронюхал. Для них я — удачливый малёк, и пусть так и остается. Ведунов на Руси не жалуют — либо в ножки кланяются, либо на костер тащат.
Взмах. Плеск.
Я поймал ритм. Правая рука работала как заведенная. Мимо прошел мужик с мешком сухарей — раздавал корм гребцам. Он прошел мимо меня, даже глазом не повел.
— Эй! — окликнул я его.
Тот притормозил, хмурясь.
— Чего тебе? Не в счет ты. На весле не сидишь — куска не получишь.
— Я воду кидаю, чтоб вы до Гнезда доплыли, а не до дна, — я жестко посмотрел ему в зенки. — Давай еду.
Только сейчас, когда боль в плече притупилась, я почуял, какой внутри голод. Брюхо к хребту прилипло.
Мужик хмыкнул, пожевал губами, оценивая мою наглость. Потом сунул руку в мешок и кинул мне каменный сухарь с куском вяленого мяса.
— Зубастый стал… — проворчал он. — Смотри, клыки не обломай, приблуда.
Я поймал еду на лету. Впился зубами в жёсткое, солёное мясо, пахнущее старым жиром и дымом. Ел жадно, почти не жуя, пока желудок не отозвался спазмом сытой радости. Пока челюсти работали, голова потихоньку начала соображать.
Где я?
Последнее, что помню — рубка «Полярной Звезды». Рёв сирены, обледенение, крен, от которого не выправиться… Ледяная вода, выжигающая лёгкие. Смерть. Я до сих пор помню её солёный вкус, с привкусом ржавого железа.
А потом — пробуждение в теле этого доходяги. Память Ярика была как решето: обрывки страха, вечный голод, чужие пинки. Никакого лада в этой башке не было. Малёк был никем — приблудой, которого подобрали из жалости и держали за скотину.
Я опустил взгляд на свои худые руки. Ледокол. Шторм. Смерть. А теперь я здесь на дикой реке в диком времени. У меня нет даже нормального тела, чтобы просто поднять боевой топор. Если я буду и дальше переть напролом на одном гоноре — меня прирежут во сне. Надо сбавить обороты и стать незаменимым, пока я не обрасту мясом и союзниками.
Что ж, спи спокойно, Ярослав. Теперь за штурвалом буду я.
Я оглядел ватагу. Что мы имеем?
Ушкуйники. Речная вольница. В книжках они были богатырями в шеломах, а на деле — сброд в рваных портах. Ладу у них нет, кольчуги по пальцам одной руки пересчитать и те заношенные, остальные кто в чем. Нищета и голь перекатная. Волк мутит воду, Бурилом едва тянет лямку вожака. По всем законам реки эта команда — покойники.
Они думают, что я «малёк». Полезная щепка, которую можно обстрогать и выкинуть. Пускай думают. Ремонт судна станет моей первой зарубкой. Я капитан. И я заберу этот мостик под себя.
Плеск. Взмах. Плеск.
Солнце медленно сползало к закату, заливая воду кровавой медью.
— Гляди! — гаркнул кто-то с кормы. — Вон оно! Гнездо!
Я поднял голову, отирая пот со лба. Впереди, за густой стеной ивняка, вырастал остров. С воды его и впрямь не признать — место выбрано хитро. С большой воды не видать, протоки узкие, чужак на мель сядет раньше, чем успеет лук натянуть.
Память носителя тут же подбросила картинку. Полтора десятка изб жались к середине острова, на бугре, подальше от большой воды. Лепились друг к другу, как испуганные овцы в грозу.
Ярик помнил этот пейзаж до каждой трещины в бревнах. Вон та изба, самая высокая, с резным коньком — дом Атамана. Рядом — длинная гридница для холостых рубак. Чуть в стороне — кузня и бани у самой кромки.
Над крышами висели сизые хвосты дыма. Ветер принес запах жилья: прелой соломы, навоза и вяленой рыбы. Для прежнего Ярика это был запах безопасности. Стены и миска каши, если повезет.
Для меня же это выглядело иначе. Кривые улочки, покосившиеся сараи, ни одного справного частокола. Не крепость, а лисья нора. Прибежище для тех, кому некуда бежать. Но теперь это мой причал.
Ушкуй, тяжело зарываясь носом, пополз к деревянным сваям. На берегу уже замерла толпа — человек тридцать. Женщины в темных платках, старики, чумазая мелюзга.
Стояли молча. Ни криков, ни радости. Только хмурое ожидание. Они пересчитывали живые головы на борту и смотрели на осадку — ладья шла высоко, значит пустая. Без добычи.
— Принимай вервь! — рявкнул Бурилом.
На причал полетел тяжелый канат. Ушкуй ткнулся бортом в сваи, скрипнул деревом о дерево и замер. Я поднялся, держась за борт. Ноги были ватными, плечо ныло изматывающей, тупой болью.
— Живы… — выдохнула одна из баб. — А лодья-то… Бурилом, что стряслось?
— Река свою долю взяла, — отрезал Атаман, тяжело спрыгивая на берег. Настил жалобно крякнул под его весом. — Главное — люди в строю.
Гребцы, измотанные и злые, потянулись на причал, огрызаясь на вопросы. Я сошел одним из последних. Взгляды местных липли к спине, кололи лицо — чужак в Гнезде всем был поперек горла.
Женщины смотрели на пробитый нос ладьи, на обломки весел, сваленные грудой, а потом переводили взгляд на меня. В их глазах не было жалости к моей перевязанной руке. Только темное раздражение.
Я знал, о чем они мыслят. Доброе весло из ясеня — это куна, а то и не одна. А Ярик не стоит и половинки мелкой монетки. Они предпочли бы, чтобы Река забрала меня, а вернула пять целых лопастей.
Какая-то старуха в драном платке смачно сплюнула мне под ноги.
— У-у, глазастый… — прошипела она, брызжа желчью. — Принесло же тебя обратно, нелёгкая… Лучше б вёсла целы были, чем ты, дармоед.
Раньше Ярик
