год ординатуры здесь, при условии, что потом я оплачу ей два года в её чёртовом Тимбукту.
Чёрт. Ещё одно напоминание, почему мне не нужны дети. Мои деньги тратятся на меня, а не на ерунду вроде этой волонтёрской программы, когда она могла бы вернуться домой, зарабатывать нормальную зарплату ординатора и проводить время с отцом.
— И где тут в этой схеме я?
Ричард бросает взгляд на дверь, и я прислушиваюсь — из коридора доносится смех хирургической бригады. Он кивает, и я поднимаюсь, чтобы закрыть дверь. Похоже, то, что он собирается сказать, не должно выйти за пределы этого кабинета.
— Аннализа хочет стать хирургом, и это проблема номер один.
Я слегка опешил.
— Ты же не против, что она идёт по твоим стопам? — Ричард был в восторге, когда её приняли в медшколу. Неделями хвастался её результатами MCAT (*MCAT — это вступительный экзамен в медицинские школы, проверяющий знания по наукам и критическому мышлению.) всем, кто готов был слушать. Уговаривал поступить в свой альма-матер. И теперь слышать, что её хирургическая программа для него — проблема, мягко говоря, странно.
Он смотрит жёстко.
— Нет, — и понижает голос. — Ты же знаешь, что я в целом думаю о женщинах-хирургах.
Его взгляд снова скользит к двери, чтобы убедиться, что она закрыта.
— Я горжусь Аннализой, не пойми неправильно. Она умная, добрая. Я не сомневаюсь, что из неё получится отличный врач. Но я бы хотел, чтобы она выбрала специальность получше — дерматологию, семейную медицину или акушерство. Может, патологию или работу судмедэкспертом, если захочет. Но суть в том, что у неё нет того, что нужно хирургу, и если она пройдёт ординатуру здесь, в реальных условиях, то поймёт это гораздо раньше.
Ричард и раньше не скрывал своего пренебрежения к женщинам-хирургам. Не секрет, что он предпочитает мужчин в ординатуре и рекомендует на руководящие должности только их. Лично я считаю, что мизогинии не место в больнице. Мне важно одно — чтобы тот, с кем я работаю, делал свою работу как положено и не мешался под ногами.
Ричард же не раз заставлял женщин менять специальность или вовсе уходить из программы. Но я не думал, что он так относится и к собственной дочери.
— Всё ещё не понимаю, причём тут я.
— Хочу назначить тебя её наставником.
Я стону и со стуком ставлю термос на его стол, опуская предплечья на колени.
— Ты же знаешь, как я отношусь к студентам, которые ходят за мной хвостом.
Технически, у второго года нет закреплённого наставника. Они свободнее, чем интерны, и могут работать с любым врачом, у кого есть время. Но я никогда не терпел, чтобы за мной долго наблюдали. В операционной люблю порядок и эффективность, не трачу время на объяснения, почему делаю то или иное. Мне не нужен нервный новичок с дрожащими руками, пересекающий стерильное поле или задевающий стол с инструментами. И уж тем более не хочу следующие полгода нянчиться с его дочерью.
— Именно, — растягивает он. — Мне нужно, чтобы ты показал ей, насколько это тяжело. Хочет узнать, каково это — быть хирургом, пусть почувствует на себе восемьдесят — сто часов в неделю под присмотром сурового наставника. Да, она работает долго, но ночных дежурств у неё ещё не было.
— Это уже звучит как-то подло, Ричард, честно. Ты уверен, что это правильный путь?
Он пожимает плечами, собирает бумаги на столе и убирает их в папку.
— Она молода и беспокойна. Пару месяцев днём с тобой и ночью на дежурствах и она поймёт, что не создана для этой жизни. Сомневаюсь, что там, где она болталась все эти годы, она видела хоть что-то похожее на реальную практику. Даю месяц и она приползёт ко мне в кабинет, умоляя найти ей другую специальность, которую не потащат за границу.
Я провожу пальцами по губам, обдумывая его просьбу. С одной стороны, я сделаю почти всё, о чём попросит Ричард. Он сделал для меня и моей карьеры слишком много. Он самый важный человек в моей жизни, и за многое я не смогу отплатить ему никогда. Но что-то в этой просьбе мне не нравится.
— Если сделаешь это для меня, сын, — говорит Ричард, вставая и беря с вешалки белый халат, — у меня не останется сомнений, что именно ты должен возглавить хирургию, когда я уйду на пенсию.
Сердце грохочет в груди. Ричард всегда намекал на мои способности и в операционной, и в умении принимать решения без эмоций. «Хирургия — это наука, а не романтика», — любит он повторять. Он уже близок к пенсии, и пару лет назад прямо сказал, что я должен готовиться стать его преемником.
С тех пор моя цель номер один — занять его место и доказать себе, что я чего-то стою. Но проводить лето с его двадцатилетней дочкой, выжимая из неё все соки и имея дело с гормональными истериками, не совсем то, на что я хочу тратить время.
Ричард продолжает:
— Каждое утро, когда звонит будильник, я всё чаще думаю о пенсии. Если буду знать, что дочь в безопасности, живёт в городе и проходит стабильную ординатуру по… более подходящей специальности, думаю, я буду готов уйти. Передать факел кому-то моложе и энергичнее, кто сможет управлять больницей и не пустить её под откос.
Моё сердце бьётся чаще — и от его намёка, и от осознания, что пост заведующего может быть моим уже через год, а то и через полгода, если всё пойдёт по плану. Мои академические успехи безупречны, процент удачных операций идеален. Я таскаюсь с Ричардом на все бюрократические мероприятия и улыбаюсь Совету до ломоты в скулах. Всё ради того, чтобы стать главным после его ухода. Моя мечта так близка, что я буквально чувствую вкус этого успеха и никакая девчонка с благородными замашками не станет мне помехой.
Я встаю, упираюсь руками в бёдра, обдумываю и, наконец, протягиваю руку.
— Скажи, когда она приедет. Считай, что мы договорились.
Глава 2
Аннализа
Я сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь, и гадаю, то ли это сахар в крови упал, то ли нервы так расшатали меня с утра. Быстрый взгляд на экран часов показывает, что глюкоза слегка понижена и продолжает снижаться, поэтому я тянусь к ещё одним крекером с арахисовым маслом, который припрятала в шкафчике, и закидываю его в рот.
Делаю неровный вдох, и резкий запах антисептика с моющим средством заполняет лёгкие, принося странное спокойствие — то самое, от
